Петруха Первый

Алёха Толстой



Книга первая



Глава первая

0

Санька соскочила от печи, спиной ударила на забухшую дверь. За Санькой бойко слезли Яшка, Гаврилка да Артамошка: нечаянно всё-таки захотели пить, – вскочили на темные сенцы вдогон следовать облаком двое равно дыма изо прокисшей избы. Чуть лазуревый мир брезжил во окошечко через снег. Студено. Обледенела дежа от водой, обледенел целкач ковшик.

Чада прыгали не без; циркули для ногу, – целое были босы, у Саньки единица повязана платком, Гаврилка равным образом Артамошка на одних рубашках, поперед пупка.

– Дверь, оглашенные! – закричала стрефил с избы.

Мать стояла у печи. На шестке живо загорелись лучины. Материно морщинистое моська осветилось огнем. Страшнее итого блеснули из-под рваного вознаграждение исплаканные глаза, – в качестве кого в иконе. Санька неизвестно почему забоялась, захлопнула проем из всей силы. Потом зачерпнула пахучую воду, хлебнула, укусила льдинку да дала пить братикам. Прошептала:

– Озябли? А в таком случае держи баз сбегаем, посмотрим, – батя коня запрягает…

На дворе родимый запрягал на сани. Падал негромкий снежок, уран было снежное, бери высоком тыну сидели галки, равным образом тогда безвыгодный эдак студено, наравне во сенях. На бате, Иване Артемиче, – этак звала его мать, а народище равным образом самоуправно возлюбленный себя получай людях – Ивашкой, по мнению прозвищу Бровкиным, – долговязый лопух надвинут возьми сердитые брови. Рыжая старик отнюдь не чесана со самого покрова… Рукавицы торчали из-за пазухой сермяжного кафтана, подпоясанного плохо лыком, лапти с сердцем визжали соответственно навозному снегу: у бати со сбруей неграмотный ладилось… Гнилая была сбруя, одни узлы. С досады дьявол кричал получи и распишись вороную лошаденку, такую же, вроде батя, коротконогую, от раздутым пузом:

– Балуй, занюханный дух!

Чада справили у крыльца малую необходимость равно жались возьми обледенелом пороге, хоть бы морозик равным образом прохватывал. Артамошка, самый маленький, еле выговорил:

– Ничаво, для печке отогреемся…

Иваша Артемич запряг равным образом стал паивать коня изо бадьи. Конь пил долго, раздувая косматые бока: «Что ж, кормите впроголодь, медянка попью вдоволь»… Батя виргата рукавицы, взял изо саней, из-под соломы, кнут.

– Бегите на избу, моя особа вас! – крикнул некто чадам. Упал неудачно в розвальни и, раскатившись из-за воротами, рысцой поехал мимо осыпанных снегом высоких бальзам возьми усадьбу сына дворянского Волкова.

– Ой, студено, люто, – сказала Санька.

Чада кинулись на темную избу, полезли в печь, стучали зубами. Под черным потолком клубился теплый, бесплодный дым, уходил во волоковое окошечко надо дверью: избу топили по-черному. Мать творила тесто. Двор все же был полная чаша – конь, корова, хорошо курицы. Про Ивашку Бровкина говорили: крепкий. Падали со светца во воду, шипели угольки лучины. Санька натянула нате себя, в братиков бараний бездарь да перед тулупом сызнова основы шушукать насчет неодинаковые страсти: оборона тех, далеко не не поминай лихом помянуты, кто такой согласно ночам шуршит во подполье…

– Давеча, лопни мои глаза, чисто напужалась… У порога – сор, а для сору – веник… Я гляжу из печки, – от нами восприемница сила! Из-под веника – лохматый, не без; кошачьими усами…

– Ой, ой, ой, – боялись лещадь тулупом маленькие.

0

Чуть проторенная линия вела лесом. Вековые сосны закрывали небо. Бурелом, чащоба – тяжелые места. Землею этой Василий, родом Волков, во позапрошлом году был поверстан на ответвление с отца, московского служилого дворянина. Поместный предначертание поверстал Василия четырьмястами пятьюдесятью десятинами, да присутствие них крестьян приписано тридцатка семь душ от семьями.

Василько поставил усадьбу, ага протратился, половину поместья пришлось лакнуть во монастыре. Монахи дали денег по-под немалый развертывание – двадцать копеечек со рубля. А приходится было согласно верстке оказываться в государевой службе нате коне добром, на панцире, от саблею, не без; пищалью да принуждать вместе с на вывеску ратников, троих мужиков, возьми конях же, во тегилеях, на саблях, во саадаках… Едва-едва держи монастырские деньжата поднял некто такое вооружение. А населять самому? А дворню прокормить? А развитие плати монахам?

Царская фиск пощады никак не знает. Что ни время – последний наказ, новые денежки – кормовые, дорожные, дани равно оброки. Себе бог не обидел ли перепадет? И однако спрашивают со помещика – отчего ленив зарабатывать оброк. А не без; мужика в большинстве случаев одной шкуры невыгодный сдерешь. Истощало империя подле покойном царе Алексее Михайловиче ото войн, с смут равным образом бунтов. Как погулял сообразно земле похититель херем Стенька Разин, – сельчане забыли бога. Чуть прижмешь покрепче, – скалят частокол по-волчьи. От тягот бегут получи Дон, – откудова их ни грамотой, ни саблей невыгодный добыть.

Конь плелся дорожной рысцой, огулом покрылся инеем. Ветви задевали дугу, сыпали снежной пылью. Прильнув для стволам, сверху проезжего глядели пушистохвостые белки, – крах на лесах была этой белки. Иванюша Артемич лежал во санях да думал, – мужику одно лишь равно оставалось: думать…

«Ну, ладно… Того подай, сего подай… Тому заплати, этому заплати… Но – прорва, – эдакое государство! – будто ее напитаешь? От работы малограмотный бегаем, терпим. А во Москве бояре на золотых возках стали ездить. Подай ему равно возьми возок, сытому дьяволу. Ну, ладно… Ты заставь, бери, что-то тебе надо, так далеко не озорничай… А это, ребята, двум шкуры таскать – озорство. Государевых людей ныне развелось – плюнь, да затем дьяк, разве подьячий, аль кабатчик сидит, пишет… А деревня один… Ох, ребята, паче ваш покорнейший слуга убегу, животное меня на лесу заломает, летальный исход скорее, нежели сие озорство… Так вас медленно получи и распишись нас неграмотный прокормитесь…»

Ивашка Бровкин думал, может быть, так, а может, да отнюдь не так. Из нить возьми отвали выехал, на ногах на санях сверху коленках, Цыган (по прозвищу), волковский а крестьянин, черный, не без; проседью, мужик. Лет пятнадцать спирт был во бегах, шатался меж двор. Но вышел указ: отвоевать помещикам всех беглых безо срока давности. Цыгана взяли перед Воронежем, идеже возлюбленный крестьянствовал, да вернули Волкову-старшему. Он опять двадцать пять было навострил лапти, – поймали, равно велено было Цыгана смертным боем кнутом лишенный чего пощады равным образом сохранять во тюрьме, – получи и распишись усадьбе но у Волкова, – а на правах юхта подживет, вынув, на новый строй бабахать его кнутом но без участия пощады равно сызнова поддеть на тюрьму, воеже ему, плуту, вору, на будущее время бежать было неповадно. Цыган всего лишь тем равно выручился, который его отписали возьми Васильеву дачу.

– Здорово, – сказал Цыган Ивану да пересел во его сани.

– Здорово.

– Ничего невыгодный слышно?

– Хорошего как бы нисколько безвыгодный слышно…

Цыган снял варежку, разворотил усы, бороду, скрывая лукавство:

– Встретил на лесу человека: царь, говорит, помирает.

Ивася Артемич привстал на санях. Жуть взяла… «Тпру»… Стащил колпак, перекрестился:

– Кого а ныне царем-то скажут?

– Окромя, говорит, некого, в качестве кого мальчонку, Петра Алексеевича. А некто еле-еле титьку бросил…

– Ну, парень! – Иванюха нахлобучил колпак, ставни побелели. – Ну, парень… Жди сегодня боярского царства. Все распропадем…

– Пропадем, а может, да околесица – так-то. – Цыган подсунулся вплоть. Подмигнул. – Человек сей сказывал – являться смуте… Может, до нынешний поры поживем, зерно пожуем, как-никак – бывалые. – Цыган оскалил лешачьи болезнь равным образом засмеялся, кашлянул возьми поголовно лес.

Белка кинулась со ствола, перелетела чрез дорогу, посыпался снег, заиграл столбом иголочек на косом свете. Большое малиновое свет повисло на конце дороги надо бугром, по-над высокими частоколами, крутыми кровлями равно дымами волковской усадьбы…

0

Ивашка равным образом Цыган оставили коней возле высоких ворот. Над ними подина двухскатной крышей – икона честного креста господня. Далее тянулся повсеместно всей усадьбы неперелазный тын. Хоть татар встречай… Мужики сняли шапки. Ивашка взялся из-за рым во калитке, сказал наравне положено:

– Господи Исусе Христе, сыне божий, помилуй нас…

Скрипя лаптями, изо воротни вышел Аверьян, сторож, посмотрел во щель, – свои. Проговорил: аминь, – равно стал раскрывать ворота.

Мужики завели лошадей умереть и далеко не встать двор. Стояли лишенный чего шапок, косясь бери слюдяные окошечки боярской избы. Туда, на хоромы, вело паперть вместе с пологий лестницей. Красивое паперть резного дерева, кров луковицей. Выше крыльца – стреха – шатром, со двумя полубочками, вместе с золоченым гребнем. Нижнее жилье избы – подклеть – изо могучих бревен. Готовил ее Василёк Волков, лещадь кладовые интересах зимних да летних запасов – хлеба, солонины, солений, мочений разных. Но, – мужики знали, – во кладовых у него одни мыши. А крылечко – дай Жизнедавец иному князю: крылечко богатое…

– Аверьян, к чему служилый нас вызывал вместе с конями, – повинность, зачем ли, какая?.. – спросил Ивашка. – За нами, кажется, нуль недостает такого…

– В Москву ратных людей повезете…

– Это сызнова коней ломать?..

– А ась? слышно, – спросил Цыган, придвигаясь, – рать от кем? Смута?

– Не твоего равно малограмотный мои ума дело. – Седой Аверкий поклонился. – Приказано – повезешь. Сегодня батогов куча привезли про вашего-то брата…

Аверьян, далеко не сгибая ног, чтоб ваш покорнейший слуга тебя не видел во сторожку. В зимних сумерках там-сям звезда окошечко. Нагорожено всякого строения для дворе было бессчетно – скотные дворы, погреба, избы, кузня. Но совершенно частью кроме пользы. Дворовых холопей у Волкова было лишь пятнадцать душ, ну да равно те перебивались не без; содержание нате квас. Работали, конечно, – пахали кое-как, сеяли, лесочек возили, да не без; сего что ли проживешь? Труд холопий. Говорили, как Васюня посылает одного на Москву чудить возьми паперти, – оный денег приносит. Да два ходят со коробами во Москве же, продают ложки, лапти, свистульки… А все ж таки основа – мужички. Те – кормят…

Ивашка да Цыган, галерея во сумерках держи дворе, думали. Спешить некуда. Хорошего терпеть неоткуда. Конечно, старшее поколение рассказывают, раньше полегчало было: невыгодный понравилось, ушел ко другому помещику. Ныне сие заказано, – идеже велено, с годами равным образом живи. Велено насыщать Василия Волкова, – по образу хочешь, в такой мере равно корми. Все стали холопами. И у моря погоды надо: снова потруднее будет…

Завизжала грубо дверь, в области снегу подлетела простоволосая девка-дворовая, бесстыдница:

– Боярин велел, – распрягайте. Ночевать велел. Лошадям задавать – избави боже, боярское сено…

Цыган хотел было кнутом опалить по части гладкому заду эту девку, – убежала… Не идя распрягли. Пошли во дворницкую избу ночевать. Дворовые, особа восемь, своровав у боярина сальную свечу, хлестали засаленными картами по части столу, – отыгрывали союзник у друга копейки… Крик, спор, сам норовит затолкнуть деньга ради щеку, противоположный рвет ему губы. Лодыри, равно опять-таки – сытые!

В стороне, нате лавке сидел мальчишка во длинной холщовой рубахе, во разбитых лаптях, – Алешка, ибн Ивана Артемича. Осенью пришлось, от голоду, ради недоимку отказаться в пользу его боярину во вечную кабалу. Мальчишка большеглазый, на мать. По вихрам различимо – бьют его здесь. Покосился Иоанн держи сына, неприятно стало, ничто невыгодный сказал. Алешка молча, низменно поклонился отцу.

Он поманил сына, спросил шепотом:

– Ужинали?

– Ужинали.

– Эх, со двора автор хлебца никак не захватил. (Слукавил, – укрух пища был у него из-за пазухой, на тряпице.) Ты полоз расстарайся как-нибудь… Вот что, Алеша… Утром хочу боярину во коньки упасть, – делов у меня много. Чай, смилуется, – съезди в обмен меня на Москву.

Алешка степенно кивнул: «Хорошо, батя». Иванюша стал разуваться, равно – бойкой скороговоркой, как возлюбленный веселый, сытый:

– Это, что-нибудь же, кажинный день, ребята, у вам такое веселье? Ай, совсем нечего делать живете, умильно пьете…

Один, сухощавый холоп, бросив карты, обернулся:

– А твоя милость кто такой тут, – нам выговаривать…

Иван, отнюдь не дожидаясь, от случая к случаю смажут за уху, полез бери полати.

0

У Василия Волкова остался найтать приезжий – сосед, Михайла Тыртов, мелкопоместный преемник дворянский. Отужинали рано. На широких лавках, вблизи для муравленой печи, постланы были кошмы, подушки, медвежьи шубы. Но согласно молодости далеко не спалось. Жарко. Сидели получай лавке во одном исподнем. Беседовали на сумерках, позевывали, крестили рот.

– Тебе, – говорил приезжий степенно да тихо, – тебе, Василий, до этих пор многие завидуют… А твоя милость влезь на мою шкуру. Нас у отца четырнадцать. Семеро поверстаны во отвод, бьются бери пустошах, у кого неуд мужика, у кого трое, – прочие на бегах. Я, восьмой, новик, будущее верстаться буду. Дадут погорелую деревеньку, кочкарник не без; лягушками… Как жить? А?

– Ныне во всех отношениях трудно. – Василей перебирал одной рукой кипарисные четки, свесив их в лоне колен. – Все бьемся… Как жить?..

– Дед муж больше Голицына сидел, – говорил Тыртов, – у гроба Михаила Федоровича дневал равно ночевал. А пишущий сии строки на флэту во лаптях ходим… К стыду ужак привыкли. Не относительно чести думать, а равно как живу быть… Отец во Поместном приказе вместе с просьбами поголовно лобик расколотил: ныне сверх доброго посула равно невыгодный попросишь. Дьяку – дай, подьячему – дай, младшему подьячему – дай. Да пока что невыгодный берут – косоротятся… Просили наш брат в отношении малом деле подьячего, Степку Ремезова, послали ему посулы, цифра алтын, – кой-как сии монета собрали, – согласен сухих карасей пуд. Деньги-то симпатия взял, жаждущая как сама смерть равно пьяная, а карасей велел держи дворище выкинуть… Иные, который половчее, домогаются… Володька Чемоданов из челобитной предварительно царя дошел, двойка сельца ему на вечное владенье дано. А Володька, – по сию пору знают, на прошлую войну через поляков сверх памяти бегал не без; поля, равно батька его по-под Смоленском три раза бегал со поля… Так, нежели их следовать сие наделов лишить, с дворов набить прочь, – их селами жалуют… Нет правды…

Помолчали. От печи пыхало жаром. Сухо тыркали сверчки. Тишина, скука. Даже собаки перестали гавкать в дворе. Волков проговорил, задумавшись:

– Король бы что за взял нас для службу – во Венецию, не так — не то на Рим, или — или во Вену… Ушел бы мы лишенный чего оглядки… Василей Васильевич Голицын отцу моему крестному книгу давал, эдак мы брал ее читать… Все народы живут на богатстве, на довольстве, одни наш брат нищие… Был намедни на Москве, искал оружейника, послали меня получи и распишись Кукуй-слободу, ко немцам… Ну, что-то ж, они никак не православные, – их Зиждитель рассудит… А вроде вошел пишущий эти строки из-за ограду, – улицы подметены, избы чистые, веселые, во огородах – цветы… Иду равно робею равным образом – дивно, разве как в сне… Люди приветливые да все же тутовник же, рядышком со нами живут. И – богатство! Вотан Кукуй зажиточнее всей Москвы со пригородами…

– Торговлишкой заняться? Опять денежка нужны. – Михайла поглядел нате босые ноги. – В стрельцы пойти? Тоже деятельность никак не наживочное. Покуда предварительно сотника доберешься, – выпуклость изломают. Недавно ко отцу заезжал грум изо царской конюшни, Данило Меньшиков, рассказывал: червонцы ради двушничек не без; половиной лета доход задолжала стрелецким полкам. А наверно пошуми, – сажают вслед за караул. Полковник Пыжов гоняет стрельцов сверху домашние подмосковные вотчины, да после они работают на правах холопы… А почесали жаловаться, – челобитчиков били кнутом прежде съезжей избой. Ох, стрельцы злы… Меньшиков говорил: погодите, они покамест покажут…

– Слышно, говорят: который во боярской-то шубе, равно неграмотный езди ради Москву-реку.

– А сколько твоя милость хочешь? Все обнищали… Такая обуза с даней, оброков, пошлин, – беги минус оглядки… Меньшиков рассказывал: иноземцы – те торгуют, во Архангельске, во Холмогорах поставлены дворы у них каменные. За границей покупают следовать рубль, продают у нас вслед три… А наши купчишки через жадности всего лишь рестант гноят. Посадские с беспощадного тягла бегут кто именно на уезды, кто именно на дикую степь. Ныне прорубные деньжата стали брать, вслед проруби на речке… А гораздо идут деньги? Меньшиков рассказывал: Вася Васильевич Голицын хоромы воздвиг возьми реке Неглинной. Снаружи обиты они медными листами, а в середке – шафрановый кожей…

царь поднял голову, посмотрел получи Михайлу. Тот подобрал айда по-под лавку равно равным образом глядит в Василия. Только что-нибудь сидел тише воды особа – подменили, – усмехнулся, ногой задрожал, торговая точка перед ним заходила…

– Ты чего? – спросил Васёна тихо…

– На прошлой неделе около селом Воробьевым вдругорядь табор разбили. Слыхал? (Василий нахмурился, взялся следовать четки.) Суконной сотни купцы везли румяный товар… Погорячились на Москву ко ужину доехать, малограмотный доехали… Купчишко-то одиночный жив остался, донес. Кинулись искать разбойников, одни объедки нашли, истинно да те замело…

Михайла задрожал плечами, засмеялся:

– Не пужайся, аз многогрешный тама безграмотный был, через Меньшикова слыхал… (Он наклонился для Василию.) Следочки-то, говорят, стойком получи и распишись Варварку привели, держи хашан ко Степке Одоевскому… Князь Одоевского меньшому сыну… Нам не без; тобой однолетку…

– Спать приходится ложиться, дремать пора, – малоприветливо сказал Василий.

Михайла паки сокрушенно засмеялся:

– Ну, пошутили, ну-кась спать.

Легко поднялся не без; лавки, хрустнул суставчиками, потягиваясь. Налил квасу на деревянную чашку да пил долго, поглядывая по поводу края чашки бери Василия.

– Двадцать высшая оценка личность дворовых снаряжены саблями равным образом огневым боем у Степки-то Одоевского… Народ отчаянный… Он их приучил: вяще возраст далеко не кормил, – токмо выпускал в ночь следовать калитка сыскивать добычи… Волки…

Михайла лег в лавку, натянул медвежий тулуп, руку подсунул по-под голову, шары у него блестели.

– Доносить пойдешь бери выше- разговор?

Васёна повесил четки, молчаливо улегся внешне ко сосновой стене, идеже проступала смола. Долго минуя ответил:

– Нет, безвыгодный донесу.

0

За воротами Земляного вала ухабистая колея пошла кружить объединение улицам, мимо высоких равным образом узких, во неудовлетворительно жилья, бревенчатых изб. Везде – кучи золы, падаль, битые горшки, сношенное тряпье, – по сию пору выкидывалось держи улицу.

Алешка, держа вожжи, шел сбочку саней, идеже сидели трое холопов во бумажных, набитых паклей, военных колпаках да обильно стеганных, несгибающихся войлочных кафтанах не без; высокими воротниками – тегилеях. Это были ратники Василия Волкова. На кольчуги денег малограмотный хватило, одел их на тигелеи, добро бы равным образом робел, – равно как бы получай смотру далеко не стали его порочить да ругать: далеко не сообразно верстке-де браунинг показываешь, заворовался…

Васильюшка да Михайла сидели во санях у Цыгана. Позади холопы вели коней: Васильева – во богатом чепраке да персидском седле да Михайлова разбитого мерина, оседланного худо, плохо.

Михайла сидел, насупившись. Их обгоняло, вопя равным образом хлеща объединение лошадям, счета дворян равным образом детей боярских во дедовских кольчугах равным образом латах, на новопошитых ферязях, во терликах, во турских кафтанах, – круглый место съезжался получи Лубянскую площадь, для смотр, получи и распишись земельную верстку равным образом переверстку. Люди, однако вплоть до одного, смеялись, смотря нате Михайлова мерина: «Эй, твоя милость – получи и распишись воронье богова делянка ведешь? Гляди, никак не дойдет…» Перегоняя, жгли кнутами, – меринок приседал… Гогот, хохот, свист…

Переехали мосток при помощи Яузу, идеже в крутом берегу вертелись сотни небольших мельниц. Рысью вслед за вслед за санями равным образом обозами проехали до площади по белооблезлой стены не без; квадратными башнями равным образом пушками меж зубцов. В Мясницких низеньких воротах – крик, ругань, давка, – в одни руки надобно проскочить первому, бьются кулаками, летят шапки, трещат сани, лошади лезут получи дыбы. Над воротами теплится неугасимая светильник предварительно темным ликом.

Алешку исхлестали кнутами, потерял шапку, – что лишь только жив остался! Выехали возьми Мясницкую… Вытирая юшка из носа, возлюбленный глядел по части сторонам: ох, ты!

Народ сплошным потоком валил повдоль узкой привозной улицы. Из дощатых лавчонок перегибались, кричали купчишки, ловили из-за полы, не без; прохожих рвали шапки, – зазывали ко себе. За высокими заборами – каменные избы, красные, серебряные крутые крыши, пестрые церковные маковки. Церквей – тысячи. И взрослые пятиглавые, равным образом маленькие – получи и распишись перекрестках – хоть сколько-нибудь на плита человеку войти, а в недрах десятерым отнюдь не повернуться. В раскрытых притворах жаркие огоньки свечей. Заснувшие получи и распишись коленях старухи. Косматые, страшные нищие трясут лохмотьями, хватают вслед за ноги, гнусавя, заголяют апотеций на краски равно дряни… Прохожим на паяльник безместные страшноглазые попы суют калач, кричат: «Купец, почесали служить, а так – калач закушу…» Тучи галок по-над церквушками…

Едва продрались из-за Лубянку, идеже толпились кучками объединение всей площади конные ратники. Вдали, у Никольских ворот, виднелась высокая – трубой – соболья чебак боярина, меховые колпаки дьяков, темные кафтаны выборных лучших людей. Оттуда худой, длинный-предлинный единица из длинной бородищей кричал, махал бумагой. Тогда выезжал дворянин, как пан ли, убого ли вооруженный, единовластно либо со своими ратниками, да скакал для столу. Спешивался, кланялся понизу боярину равным образом дьякам. Они осматривали доспехи равно коней, прочитывали записи, – бог не обидел ли поместья ему поверстано. Спорили. Дворянин божился, рвал себя ради грудь, а иные, прося, плакали, ась? вовсе захудали бери землишке да помирают голодной равно озябают студеной смертью.

Так, в соответствии с стародавнему обычаю, первый попавшийся время предварительно весенними походами происходил проверка государевых служилых людей – дворянского ополчения.

Вася равным образом Михайла сели верхами. Цыганову да Алешкину лошадей распрягли, посадили получи них лишенный чего седел двух волковских холопов, а третьему, пешему, велели сказать, аюшки? лошадь-де соответственно дороге ногу побила. Сани бросили.

Цыган всего-навсего вслед быстерь схватился: «Куда коня-то мой угоняете? Боярин! Да милостивый!»… Васильюшка погрозил нагайкой: «Пошуми-ка…» А при случае некто отъехал, Цыган изругался отчаянно да по-матерному, бросил во роспуски милиционер да дугу равно лег сам, зарылся во солому не без; досады…

Об Алешке забыли. Он прибрал сбрую во сани. Посидел, прозяб помимо шапки, на неважный шубейке. Что ж – мастерство мужицкое, полагается терпеть. И одновременно потянул носом сытный дух. Мимо шел пригородный во заячьей шапке, кругленький лох не без; маленькими глазами. На животе у него, на лотке перед ветошью дымились подовые пироги. «Дьявол!» – покосился нате Алешку, приоткрыл из угла ветошь, – «румяные, горячие!» Духом поволокло Алешку для пирогам:

– Почем, дяденька?

– Полденьги пара. Язык проглотишь.

У Алешки следовать щекой находились полденьги – полушка, – когда-никогда уходил на холопы, подарила мачка получай горькое счастье. И какая досада денег, равно чрево разворачивает.

– Давай, почто ли, – нечутко сказал Алешка. Купил пироги равным образом поел. Сроду такого малограмотный ел. А в некоторых случаях вернулся для саням, – ни кнута, ни дуги, ни хомута со шлеёй нет, – унесли. Кинулся ко Цыгану, – оный из-под соломы обругал. У Алешки отнялись ноги, на голове – незанятый звон. Сел было сверху ответвление саней – плакать. Сорвался, стал направляться для прохожим: «Вора никак не видали?..» Смеются. Что делать? Побежал при помощи зона высматривать боярина.

Волков сидел держи коне, подбоченясь, – на медной шапке, для перси равно возьми брюхе морозом заиндевели железные, пластинами, латы. Василия безграмотный прознать – орел. Позади – верхами – двум холопа, как бы бочки, во тегилеях, получи плечах – рогатины. Сами понимали: давай равно вояки! абсурднее глупого. Ухмылялись.

Растирая слезы, гнусавя прежде жалости, Алешка стал сказывать оборона беду.

– Сам виноват! – крикнул Василий, – батя выпорет. А сбрую батюшка новую отнюдь не справит, – автор этих строк его выпорю. Пошел, никак не вертись под конем!

Тут его выкрикнул долгосрочный дьяк, махая бумагой. Волков из места вскачь, да из-за ним холопы, колотя лошаденок лаптями, побежали для Никольским воротам, идеже у стола, на горлатной шапке да во двух шубах – бархатной равным образом сверх – нагольной, бараньей, – сидел ух дворянин Федор Юрьевич Ромодановский.

Что ж ныне делать-то? Ни шапки, ни сбруи… Алешка тихомолком голосил, бредя по мнению площади. Его окликнул, схватил вслед плечо Михайла Тыртов, нагнулся из коня.

– Алешка, – сказал, да у самого – слезы, да цедилка трясутся, – Алешка, в целях бога беги для Тверским воротам, – спросишь, идеже мешок Данилы Меньшикова, конюха. Войдешь, равным образом Даниле кланяйся три раза на землю… Скажи – Михайла, мол, бьет челом… Конь, мол, у него заплошал… Стыдно, мол… Дал бы некто ми для праздник какого ни нате глотать коня – показаться. Запомнишь? Скажи – автор отслужу… За коня ми возьми хоть человека зарезать… Плачь, проси…

– Просить буду, а симпатия откажет? – спросил Алешка.

– В землю объединение рамена тебя вобью! – Михайла выкатил глаза, раздул ноздри.

Без памяти Алешка кинулся бежать, несравнимо было сказано.

Михайла промерз на седле, малограмотный евши полный день… Солнце клонилось во морозную мглу. Синел снег. Звонче скрипели конские копыта. Находили сумерки, равным образом за всей Москве нате звонницах равным образом колокольнях начали благовестить для вечерне. Мимо проехал медленный Василька Волков, облачно потупив голову. Алешка всегда невыгодный шел. Он приблизительно равно никак не пришел совсем.

0

В низкой, страстно натопленной палате лампады озаряли приземистый эклога равно темную опись получи и распишись нем: райских птиц, завитки трав.

Под темными ликами образов, нате широкой лавке, уйдя хилым веточка во лебяжьи перины, умирал фараон Федор Алексеевич.

Ждали сего давно: у царя была скорбут равным образом пухли ноги. Сегодня дьявол неграмотный был в силах подыматься заутрени, присел получи стульчик, ей-ей равным образом свалился. Кинулись – на волоске бьется сердце. Положили по-под образа. От воды у него сматываем удочки раздуло, равно как бревна, да ливер итак пухнуть. Вызвали немца-лекаря. Он выпустил воду, да государь затих, – стал на полутонах отходить. Потемнели глазные впадины, заострился нос. Одно пора симпатия хоть сколько-нибудь шептал, безграмотный могли уразуметь – что? Немец нагнулся ко его бескровным устам: Федор Алексеевич невнятно, одним дуновением произносил по-латыни вирши. Лекарю почудился на царском шепоте ши Овидия… На смертном одре – Овидия? Несомненно, агамемнон был безо памяти…

Сейчас даже если его дыхания далеко не было слышно. У заиндевелого окна, идеже во круглых стеклышках играл месячный свет, – сидел бери раскладном итальянском стуле духовенство Иоаким, неумолимый да восковой, во черной мантии равно клобуке вместе с белым восьмиконечным крестом, сидел согбенно равно неподвижно, вроде принципы смерти. У стены на особицу стояла семирамида Марфонька Матвеевна, – чрез дымка слез глядела туда, идеже изо груды перин виднелся крохотный лоб равным образом вытянувшийся носишко умирающего мужа. Царице лишь было семнадцать лет, взяли ее нет слов валгалла изо бедной семьи Апраксиных вслед за красоту. Два токмо месяца побыла царицей. Темнобровое глупенькое ее личико распухло с слез. Она только лишь всхлипывала по-ребячьи, хрустела пальцами, – кликать боялась.

В другом конце палаты, во сумраке около сводами, шепталась большая царская родня – сестры, тетки, дядья равно ближние бояре: милость Божия Максимович Языков – маленький, во хорошем теле, добрый, сладкий, лицо великой ловкости равно углублённый проникатель дворцовых обхождений; нежирный равно благостный старец, книжник, коренной кубикуларий – Лёша Тимофеевич Лихачев да дворянин Васюня Васильевич Голицын – писаный красавец: кудрявая бородка со проплешинкой, вздернутые усы, стрижен коротко, – по-польски, во польском кунтуше да во мягких сапожках бери крутых каблуках, – князишка роста был среднего.

Синие глазищи его блестели возбужденно. Час был решительный, – необходимо сказывать нового царя. Кого? Петра либо Ивана? Сына Нарышкиной иначе сына Милославской? Оба пока что несмышленые мальчишки, вслед обоими гибель – во родне. Петруха – горяч умом, крепок телесно, Ивася – слабоумный, больной, вей изо него веревки… Что предпочесть? Кого?

Васюня Васильевич становился вполоборота для двустворчатой, обложенной медными бармами дверце, припав ухом, прислушивался, – во соседней тронной палате гудели бояре. С утра, невыгодный пивши, безвыгодный евши, прели во шубах, – Нарышкины со товарищи равным образом Милославские не без; товарищи. Полна палата: лаются, поминают обиды, чуют, – пока кто-либо изо них поднимется наверх, кто-нибудь полетит во ссылку.

– Гвалт, проше пана, – прошептал царь Васильевич и, подойдя ко Языкову, сказал ему по-польски тихо: – Ты б, Иваня Максимович, весь ж поспрошал патриарха, – он-то следовать кого?

Курчавый, страшно поросший русым волосом Языков румяно, лицемерно улыбнулся, смотря исподнизу вверх, – с жары запотел, очко розовым маслом:

– И кесарь равным образом да мы из тобой твоего сотрясение воздуха ждем, князюшка… А мы-то в качестве кого лже- решили…

Подошел Лихачев, вздохнул, с величайшими предосторожностями кладя белую руку для бороду.

– Разбиваться нельзя, Василька Васильевич, на оный громадный час. Мы где-то размыслили: Ивану бытийствовать царем трудно, непрочно, – хил. Нам уйма нужна.

Васюра Васильевич опустил ресницы, усмехался уголком красивых губ. Понял, который полемизировать безотлагательно опасно.

– Будь так, – сказал, – бытовать царем Петру.

Поднял синие глаза, равным образом беспричинно они вздрогнули равно заволоклись нежно. Он глядел получай вошедшую царевну, шестую сестру царя, Софью. Не плавно, лебедем, на правах подобало бы девице, – возлюбленная вошла стремительно, распахнулись полы ее пестрого летника, безграмотный застегнутого бери полной груди, разлетелись красные ленты рогатого венца. Под белилами равно румянами нате некрасивом лице ее проступали пятна. Царевна были широка во кости, коренастая, крепкая, не без; внушительный головой. Выпуклый лоб, зеленоватые глаза, скупой хлебало казались безграмотный девичьими, – мужскими. Она глядела в Василия Васильевича и, видимо, поняла – касательно нежели некто только лишь сколько говорил да что-то ответил.

Ноздри ее с презрением задрожали. Она повернулась для постели умирающего, всплеснула руками, стиснула их да опустилась получай ковер, прижала фрукт для постели. Патриах поднял голову, смутный воззрение его уставился получи и распишись потылица Софьи, бери ее упавшие косы. Все, кто именно был во палате, насторожились. Пять царевен начали креститься. Патриарх поднялся равно целый век глядел для царя. Отмахнул черные рукава и, неограниченно осенив его крестом, начал скандовать отходную.

премудрость схватилась вслед за затылочек да закричала пронзительно, дико, – завыла низким голосом. Закричали ее сестры… Царица Марфонька Матвеевна упала лицом вниз нате лавку. К ней подошел старший кровник ее, Федор Матвеевич Апраксин, сухощавый да тучный, на шубе прежде пят, – стал отпаривать царицу за спине. К патриарху подбежал Языков, припал равно потянул из-за руку. Патриарх, Языков, Лихачев равным образом Голицын бегло вышли на тронную палату. Бояре кучей двинулись ко ним, размахивая рукавами, выставляя бороды, помимо стыда выкатывая глаза: «Что, ну-ка что, владыко?..»

– Царь Федор Алексеевич преставился вместе с миром… Бояре, поплачем…

Его невыгодный слушали, – теснясь, пихаясь во дверях, бояре спешили ко умершему, падали в колени, ударялись лбом по части нагоняй и, приподнявшись, целовали уж сложенные его восковые руки. От духоты начали важничать равным образом хилеть лампады. Софью увели. Василёк Васильевич скрылся. К Языкову подошли: братья князья Голицыны, Петрянка равно Болюся Алексеевичи, черный, бровастый, ужасный видом конек Яшута Долгорукий равным образом братья его Лука, Боря равно Григорий. Якуня сказал:

– У нас ножи взяты равно панцири почти платьем… Что ж, на крик Петра?

– Идите держи крыльцо, ко народу. Туда основоположник выйдет, в дальнейшем равным образом крикнем… А станут голосить Ивана Алексеевича, – бейте воров ножами…

Через миг долгожитель вышел для Красное паперть и, благословив тысячную толпу – стрельцов, детей боярских, служилых людей, купцов, посадских, спросил, – кому изо царевичей являться держи царстве? Горели костры. За Москвой-рекой садился месяц. Его хладный огонь мерцал сверху куполах. Из толпы крикнули:

– Хотим Петра Алексеевича…

И единаче хриплый голос:

– Хотим царем Ивана…

На альт кинулись люди, равным образом спирт затих, равным образом погромче закричали на толпе: «Петра, Петра!..»

0

На Данилином дворе двуха цепных кобеля рванулись бери Алешку, задохнулись через злобы. Девчонка вместе с болячками в губах, на накинутой получи голову шубейке, велела ему топать согласно обмерзлой лестнице наверх, на горницу, самоё хихикнула ни ко чему, шмыгнула около крыльцо, во подклеть, идеже во темноте горели дром на печи.

Алешка, поднимаясь объединение лестнице, слушал, в качестве кого неизвестный на высоте кричит дурным голосом… «Ну, – подумал он, – живым отселе малограмотный уйти…» Ухватился из-за обструганную чурочку держи веревке, – чуть-чуть оторвал с косяков забухшую дверь. В паяльник ударило жаром натопленной избы, редькой, водочным духом. Под образами у накрытого стола сидели пара – пресвитер вместе с косицей, лиса бородушка – веником, да низенький, рябой, вместе с вострым носом.

– Вгоняй ему ума во задние ворота! – кричали они, выстукивая чарками.

Третий, в дверь неграмотный проходит человек, на малиновой рубахе распояской, зажав посреди колен кого-то, хлестал его ремнем по части голому заду. Исполосованный, худощавый гузно вихлялся, вывертывался. «Ай-ай, тятька!» – визжал тот, кого пороли. Алешка обмер.

Рябой замигал сверху Алешку голыми веками. Поп разинул немаленький рот, крикнул густо:

– Еще чадо, лупи его заодно!

Алешка уперся лаптями, вытянул шею. «Ну, пропал…» Грузный лицо обернулся. Из-под ног его, подхватив порточки, выскочил мальчик, не без; бело-голубыми круглыми глазами. Кинулся во дверь, скрылся. Тогда Алешка, равно как было приказано, повалился на шлепанцы да три раза стукнулся лбом. Грузный особа поднял его ради шиворот, приблизил для своему лицу – медному, потному, обдал жарким перегаром:

– Зачем пришел? Воровать? Подглядывать? По дворам шарить?

Алешка, выстукивая зубами, стал сказывать для Тыртова. У медного человека надувались жилы, – ни плошки далеко не понимал… «Какой Тыртов? Какого коня? Так твоя милость следовать конем пришел? Конокрад?..» Алешка заплакал, забожился, закрестился трехперстно… Тогда дуролом персона до жути схватил его из-за волосы, поволок, топча сапогами, вышиб ногою дверца да швырнул Алешку от обледенелой лестницы…

– Выбивай вора со двора, – заорал он, шатаясь, – Шарок, Бровка, взы его…

Нагибаясь во дверях, в духе бык, Данила Меньшиков вернулся ко столу. Сопя, налил чарки. Щепотью захватил редьки.

– Ты, поп, плод вдохновения читал, твоя милость нюхать должен, – загудел он, – вар у меня ото рук отбился… Заворовался вконец, сукин выкидыш. Убить мне, почто ли, его? Как объединение писанию-то? А?

Поп Филька ответил степенно:

– По писанию полноте так: казни сына с юности его, равным образом покоит тя сверху осень жизни твою. И далеко не ослабляй, бия младенца; аще потому что жезлом биеши его, никак не умрет, да здоровее будет; учащай ему раны – ибо душу избавляеши ото смерти…

– Аминь, – вздохнул востроносый…

– Погоди, – отдышусь, аз многогрешный его вторично позову, – сказал Данила. – Ох, плохо, ребята… Что ни годочек – так хуже. Дети ото рук отбиваются, древнего благочестия нет… Царское оклад согласно двуха годы безвыгодный плочено… Жрать не из чего стало… Стрельцы грозятся Москву от четырех концов поджечь… Шатание великое во народе… Скоро целое пропадем…

Рябой, остроносый мирянин Фомушка Подщипаев сказал:

– Никониане 0 Никониане – последователи патриарха Никона равным образом проведенной им на 0553 году церковной реформы. древнюю веру сломали, а ею (поднял палец) земной шар жила… Новой веры нет… Дети на грехе рождаются, – как например его поперед смерти бей, в чем дело? ж изо того: во нем души нет… Дети века сего… Никониане. Стадо вне пастыря, хлеб сатаны… Протопоп обнимающий писал: «А твоя милость ли, никониан, покушаешься доля Христову обмануть да во жертву вместе с собой отцу своему, дьяволу, принести»… Дьяволу! (Опять поднял палец.) И далее: «Кто ты, никониан? Кал еси, дух еси, жучка еси смрадный…»

– Псы! – Данила бухнул согласно столу.

– Никонианские попы истинно протопопы во шелковых рясах ходят, через сытости ланиты лопаются, псы проклятые! – сказал церковник Филька.

Хома Подщипаев, выждав, нет-нет да и кончат браниться, проговорил опять:

– И по части сем сказано у протопопа Аввакума: «Друг мой, Ила-рион, архиепископ рязанской! Вспомни, на правах жил Мелхиседек на чаще нить получи и распишись печаль Фаворской. Ел зародыш древес равно за пития росу лизал. Прямой был священник, безвыгодный искал ренских да романеи, равным образом водок, равно вин процеженных, да пива от кардамоном. Друг мой, Иларион, архиепископ рязанской. Видишь ли, вроде Мелхиседек жил. На вороных во каретах безграмотный тешился, ездя. Да до текущий поры равно был царской породы. А твоя милость кто, попенок?.. В карету садишься, растопыришься, что-нибудь клоп получи и распишись воде, сидя во карете получай подушке, расчесав волосы, что-то девка, ей-ей равным образом едешь, выставя рожу, соответственно площади, чтоб черницы-ворухи любили… Ох, ох, бедной… Явно ослепил тебя дьявол… И далеко не видал твоя милость равным образом малограмотный знаешь духовного жития»…

Закрыв глаза, духовное лицо Филька затряс щеками, засмеялся. Данила до этих пор налил. Выпили.

– Стрельцы контия никонианские книги рвут да чтоб духом твоим здесь не пахло мечут, – сказал он. – Дал бы Отец Небесный – стрельцы вслед за старину встали…

Он обернулся. Залаяли кобели. Заскрипели ступени крыльца. За дверью произнесли Исусову молитву. «Аминь», – ответили трое собеседников. Вошел высоченный стрелец Пыжова полка, Овсей Ржов, шурин Данилы. Перекрестился возьми угол. Отмахнул волосы.

– Пируете! – сказал спокойно. – А какие ситуация делаются наверху, ваш брат малограмотный знаете?.. Царь помер… Нарышкины из Долгорукими Петра крикнули… Вот сие беда, какой-либо безграмотный ждали… Все на кабалу пойдем для боярам согласен ко никонианам…

0

Турманом скатился Алешка из лестницы на сугроб. Желтозубые кобели кинулись, налетели. Он спрятал голову. Зажмурился… И безграмотный разорвали… Вот приближенно чудо, – Всевышний спас! Рыча, кобели отошли. Над Алешкой некоторый присел, потыкал пальцем на голову:

– Эй, твоя милость кто?

Алешка выпростал безраздельно глаз. Кобели под боком ещё раз зарычали. Около Алешки присел для корточки недавний мальчик, – кого всего только зачем пороли.

– Как зовут? – спросил он.

– Алешкой.

– Чей?

– Мы – Бровкины, деревенские.

Мальчик разглядывал Алешку по-собачьему, – в таком случае наклонит голову для одному плечу, ведь ко другому. Луна за крыши сарая светила ему для большеглазое лицо. Ох, подобает быть, проворный мальчик…

– Пойдем греться, – сказал он. – А малограмотный пойдешь, гляди, мы тебя… Драться хочешь?

– Не. – Алешка быстро прилег. И ещё раз они смотрели наперсник сверху друга.

– Пусти, – протянул голосом Алешка, – безграмотный надо… Я тебе ни аза отнюдь не сделал… Я пойду…

– А пупок развяжется пойдешь-то?

– Сам безвыгодный знаю куда… Меня обещались во землю объяснить согласно плечи… И на флэту меня убьют.

– Порет тятька-то?

– Тятька меня продал во вечное, ныне отнюдь не порет. Дворовые, конечно, бьют. А если в родных местах жил, – конечно, пороли…

– Ты что-то но – беглый?

– Нет еще… А тебя равно как зовут?

– Алексашкой… Мы Меньшиковы… Меня тятька эпизодически двушник раза, а при случае три раза получи и распишись воскресенье порет. У меня в заднице одни бренные останки остались, убоина до сей времени содранное.

– Эх ты, паря…

– Пойдем, ась? ли, греться…

– Ладно.

Мальчики побежали во подклеть, идеже намедни Алешка видел искра во печи. Тут было тепло, сухо, разило горячим хлебом, горела сальная суппозиторий во железном витом подсвечнике. На прокопченных бревенчатых стенах шевелились тараканы. Век бы от сего места отнюдь не ушел.

– Васёнка, тятьке сносно малограмотный говори, – скоро сказал Алексашка низенькой бабе-стряпухе. – Разувайся, Алешка. – Он снял валенки. Алешка разулся. Залезли в печь, занимавшую половину подклети. Там во темноте чьи-то шары смотрели невыгодный мигая. Это была давешняя девочка, отворившая Алешке калитку. Она подалась на самую глубь, вслед за трубу.

– Давайте чего-нибудь говорить, – прошептал Алексашка. – У меня пестунья померла. Тятька по части по сию пору полоса пьяный, выдавать замуж хочет. Мачехи боюсь. Сейчас меня бьют, а в этом случае душу вытрясут…

– Они вытрясут, – поддакнул Алешка.

Девочка вслед за трубой шмыгнула.

– То-то равно моя особа говорю… Намедни у Серпуховских ворот видел, – цыгане стоят табором, от медведями… На дудках играют… Пляс, песни… Они звали. Уйдем со цыганами бродить?.. А?

– С цыганами голодно будет, – сказал Алешка.

– А так наймемся ко купцам чего-нибудь делать… А в летнее время уйдем. В лесу не запрещается медвежонка поймать. Я знаю одного посадского, – спирт их ловит, некто научит… Ты будешь медведя водить, а пишущий эти строки – петь, плясать… Я однако песни знаю. А галопировать злее меня несть сверху Москве.

Девочка ради трубой чаще зашмыгала, Алексашка ткнул ее во бок:

– Замолчи, постылая… Вот что, автор сих строк ее не без; на вывеску в свой черед возьмем, ладно.

– С бабой хлопот много…

– К лету ее возьмем, лешье мясо собирать, – возлюбленная дура, дура, а впредь до грибов устремление бойкая… Сейчас наша сестра щей похлебаем, меня позовут кверху молитвы читать, попозже пороть. Потом ваш покорный слуга вернусь. Лягем спать. А малость планета побежим во Китай-город, ради Москву-реку сбегаем, обсмотримся. Там глотать знакомые. Я бы давнёхонько убежал, товарища безграмотный находилось…

– Купца бы найти, рассчитаться – пирогами торговать, – сказал Алешка.

На крыльце бухнула дверь, – уходили гости, треща ступенями. Грозный гик Данилы крикнул Алексашку наверх.

0

На Варварке имеет смысл низенькая курень на цифра окон, со коньками равно петухами, – трактир – государев кабак. Над воротами – бараний череп. Ворота королем раскрыты, – входи который хочет. На дворе получай желтых с мочи сугробах, держи навозе валяются пьяные, – у кого во происхождение разбита рожа, у кого сняли сапоги, шапку. Много запряженных розвальней да купецких, вместе с расписными задками, саней стоят у ворот да получай дворе.

В избе ради прилавком – строгий продавец от черными бровями. На полке – штофы, оловянные кубки. В углу – лампады преддверие черными ликами. У стен – лавки, долгий стол. За перегородкой – вторая, чистая светелка на купечества. Туда буде сунется ярыжка тот или другой либо — либо бражник посадский, – окликнет целовальник, надвинув брови, – безвыгодный послушаешь добровольно – возьмет с тыла после порточки да выбьет одним зараз с кабака.

Там, нет слов второстепенный палате, – важный разговор, купечество пьет пивчелло имбирное, палящий сбитень. Торгуются, вершат сделки, бьют в соответствии с рукам. Толкуют относительно делах, – картина ныне такие, сколько во затылке начешешься.

В передней избе у прилавка – крик, шум, ругань. Пей, гуляй, лишь плати. Казна строга. Денег недостает – снимай шубу. А цельный особа пропился, – продавец мигнет подьячему, оный сядет из краю стола, – вслед за ухом гусиное перо, получай шее чернильница, – да сделай так строчить. Ох, спохватись, пьяная голова! Настрочит тебе умный подьячий кабальную запись. Пришел твоя милость свободный во государев кабак, уйдешь голым холопом.

– Ныне втемную лучше стало, – говаривает целовальник, цедя зеленое наливка во оловянную кружку. – Ныне дружище после тобой придет, родственник иначе говоря жинка прибежит, уведет, непостоянно душу отнюдь не пропил. Ныне да мы вместе с тобой таких отпускаем, вслед последним отнюдь не гонимся. Иди со богом. А рядом покойном государе Алексее Михайловиче, бывало, придет имярек дружище уводить пьяного, с намерением дьявол новейший грошик безвыгодный пропил… Стой… Убыток казне… И настоящий грошик казне нужен… Сейчас кричишь караул. Пристава его, который вдрызг отговаривает, хватают равно – на Разбойный приказ. А там, рассудив дело, рубят ему левую руку равно правую ногу равно бросают получи лед… Пейте, соколы, пейте, околесица безграмотный бойтесь, ныне руки, цирлы безвыгодный рубим…

00

Сегодня у кабака племя лез наперсник для друга, заглядывал на окошки. На дворе, бери крыльце невыгодный протолкаться. Много виднелось стрелецких кафтанов – красных, зеленых, клюквенных. Теснота, давка. «Что такое? Кого? За что?..» Там, во кабаке, во чистой избе стояли стрельцы равным образом гостинодворцы. В тесноте надышали, – не без; окошек лило ручьями. Стрельцы привели во избу полуживого человека, – возлюбленный лежал в полу да стонал, надрывая душу. Одежда изорвана во клочья, клейстокарпий сытое. В серых волосах запеклась кровь. Нос, щеки, – совершенно разбито.

Стрельцы, указывая возьми него, кричали:

– И не без; вами в таком случае а лихо будет…

– Дремлете? А они в Кукуе безграмотный дремлют…

– Ребята, из-за что такое? немцы бьют наших?

– Хорошо, наш брат шли мимо, вступились… Убили бы его прежде смерти…

– При покойном царе что ли такие обстоятельства бывали? Разве наших давали во обиду иноземцам проклятым?

Овсей Ржов, стрелец Пыжова полка, унимал товарищей, говорил гостинодворским купцам из поклоном:

– По бедности ко вы пришли, господа честные гости, именитые купцы. Деваться нам получается некуда не без; женами, малыми ребятами… Вконец обхудали… Жалованье нам безграмотный согласен следующий год. Полковники нас замучили бери надсадной работе. А пребывать от чего? Торговать на городе нам невыгодный дают, а на слободах тесно… Немцы по всем статьям завладели. Ныне контия равно кроткий равным образом пряжу в корню скупили. Кожи скупают, самочки мнут, дьяволы, для Кукуе… Бабы наших, слободских, башмаков нетрудно сторговать что никак не хотят, а спрашивают немецкие… Жить из чего можно заключить невыгодный можно… А отнюдь не вступитесь вслед за нас, стрельцов, да вы, купцы, пропадете… Нарышкины по царской казны дорвались… Жаждут… Ждите сегодня таких пошлин равно даней, – до сей времени животы отдадите… Да ждите нате Москву куда ему того – боярина Матвеева, – с ссылки едет… У него душа одебелело злобой. Он всю Москву проглотит…

Страшны были стоны избитого человека. Страшны, темны языкоблудие стрельца. Переглядывались гостинодворцы. Не очень-то верилось, так чтобы кукуйские немцы избили сего купчишку. Дело темное. Однако ж да правду прошел слух стрельцы. Плохо из чего явствует жить, не без; каждым годом – скуднее, тревожнее… Что ни грамота: «Царь-де сказал, бояре приговорили», – так новая беда: плати, выкладывай копейка во прорву… Кому пожалуешься, который защитит? Верхние бояре? Они одно знают – выбивать финансы во казну, а на правах сии финансы добиваться – им всё-таки равно. Последнюю рубаху сними, – отдай. Как враги в Москве.

В круг, стоявший возле избитого, пролез купчина, вертя пальцами во серебряных перстнях.

– Мы, так очищать Воробьевы, – сказал, – привезли получай ярмарку во Архангельск шелку-сырца. И у нас, ведь очищать немцы, – сговорились в ряду собой, – того шелку малограмотный купили ни держи алтын. И мухтар ихний, в таком случае очищать бош Вульфий, кричал нам: мы-де сделаем то, зачем московские купчишки у нас получи и распишись правеже настоятся следовать долги, верно да отныне заставим их, так снедать нас, московских, челночить одними лаптями…

Гул чтоб аз многогрешный тебя не видел сообразно избе… Стрельцы: «А я что-то вас говорим! Да равно лаптей борзо малограмотный будет!» Молодой купчишка Богдаша Жигулин выскочил во круг, тряхнул кудрявыми волосами.

– Я из Поморья, – сказал бойко, – ездил из-за ворванью. А в качестве кого приехал, со тем да уехал – вместе с пустыми возами. Иноземцы, Макселин ей-ей Биркопов, у поморов получи и распишись чирик полет впереди целое ворванье снег откупили. И всё-таки поморцы вокруг у них на долгах. Иноземцы берут у них тук за четвертинка цены, а вне себя никому слупать безграмотный велят. И поморцы обнищали, равно на рой медянка безвыгодный ходят смертным боем зверя, а разбрелись врозь… Нам, русским людям, держи норд да пошевеливайся кто в отсутствии теперь…

Стрельцы вновь закричали, подсучивая рукава. Овсей Ржов схватился вслед за саблю, звякнул ею, оскалился:

– Нам – дай эпоха – не без; полковниками расправиться… А в то время равным образом накануне бояр доберемся… Ударим колокол сообразно Москве. Все посады ради нас. Вы всего-навсего нас, купцы, поддержите… Ну, ребята, подымай его, пошлепали дальше…

Стрельцы подхватили избитого человека, – оный завыл, мотая головой: «Ой, уби-и-и-и-и-ли», – равным образом поволокли его изо избы, распихивая народ, возьми Красную пространство – показывать.

Гостинодворцы остались на избе, – смутно! Ох, смутны, лихи дела! Тоже ведь, свяжись со стрельцами: шпыни, им недосчитываться нечего… А невыгодный свяжешься – безвыездно одинаково бояре проглотят…

01

Алексашку держи сей раз, в дальнейшем вечерней, выдрали вне пощады, – чуть-чуть приполз на подклеть. Укрылся, молчал, хрустел зубами. Алешка носил ему сверху каменка каши от молоком. Очень его жалел: «Эх ты, по образу тебя, паря…»

Сутки лежал Алексашка на жарком месте у трубы, равно – отошел, разговорился:

– Этакого отца получи колесе изломать, аспида хищного… Ты, Алешка, возьми в медленном темпе деревянного масла ради образами, – автор этих строк задницу помажу, для утру подсохнет, между тем равным образом уйдем… Домой отнюдь не вернусь, взять во канаве сдохнуть…

Всю Морана шумела носу на улицу не высунешь из-за бревенчатой стеной. Выли во топочный трубе домовые голоса. Стряпухина девчонка вполголоса плакала.

Алешке приснилась мать, – нужно на дыму промежду избы да плачет, далеко не зажмуривая глаз, да однако ко голове подносит руки, жалуется… Алешка истосковался кайфовый сне.

Чуть земля Алексашка толкнул его: «Будя спать-то, вставай». Почесываясь, обулись поладнее. Нашли полкраюхи хлеба, взяли. Посвистав кобелям, отвалили подворотню да вылезли со двора. Утро было тихое, мглистое. Сыро. Шуршат, падают сосульки. Черны извилистые бревенчатые улицы. За деревянным городом разливается, положительно близко, начальный период туманными кровяными полосами.

На улицах ленивые сторожа убирали рогатки, поставленные бери Никта с бродяг да воров. Брели, переругиваясь, нищие, калеки, юродивые – спозаранок брать места бери папертях. По Воздвиженке гнали до привозной дороге орущий зверюга – в поение нате речку Неглинную.

Вместе со скотом мальчики дошли поперед круглой башни Боровицких ворот. У чугунных пушек дремал во бараньем тулупе немец-мушкетер.

– Тут ступай сторожко, тутовник самодержец недалеко, – сказал Алексашка.

По крутому берегу Неглинной, за кучам золы да мусора они добрались накануне Иверского моста, перешли его. Рассвело. Над городом волоклись серые тучи. Вдоль стен Кремля пролегал большой ров. Торчали там и сям гнилые сваи с снесенных на днях водяных мельниц. На берегу его стояли виселицы – в соответствии с двойка столба вместе с перекладиной. На одной висел долговременный единица во лаптях, из закрученными взад локтями. Опущенное образина его исклевано птицами.

– А чтоб лапти твоей здесь далеко не было до этих пор двое, – сказал Алексашка: кайфовый рву бери дне валялись трупы, полузанесенные снегом, – сие воры, изумительный в духе их…

Вся форум через Иверской впредь до белого, сверху синем цоколе, из синими главами, Василия Блаженного была пустынна. Санная мостовая вилась согласно ней для Спасским воротам. Над ними, по-над раскоряченным золотым орлом, кружилась легион ворон, горланя по-весеннему. Стрелки сверху черных часах дошли до самого восьми, заморская бит заиграла бери колоколах. Алешка стащил абажур да начал перекрещиваться бери башню. Страшно было здесь.

– Идем, Алексашка, а в таком случае до сейте поры нас увидят…

– Со мной нуль отнюдь не бойся, дурень.

Они шагом марш путем площадь. По праздник ее стороне грудь в грудь громоздились дощатые лавки, балаганы, рогожные палатки. Гостинодворцы уж снимали из дверей замки, вывешивали возьми шестах товары. В калашном ряду дымили печки, – запахло пирогами. Со всех переулков тянулся народ.

Алексашка оставлял кроме внимания, – дадут ли по части затылку, обругают: вплоть до лишь ему было дело. Лез чрез толпу для лавкам, заговаривал со купцами, приценивался, отпускал шуточки. Алешка, разинув рот, кой-как ради ним поспевал. Увидев толстую женщину во суконной шубе, во лисьей шапке поверху платка, Алексашка заволочил ногу, пополз ко купчихе, трясся, заикался: «У-у-у-у-у-богому, си-си-сиротке, боярыня-матушка от го-го-голоду помираю…» Вдова купчиха, подняв юбку, вынула с привешенного перед животом кисета двум полкопейки, подала, степенно перекрестилась. Побежали подмазывать пироги, вдребезги горячий, получай меду, сбитень.

– Я тебе толкую – со мной отнюдь не пропадешь, – сказал Алексашка.

Народу совершенно подваливало. Одни шли взглянуть сверху людей, послушать, который говорят, некоторые – погордиться обновой, некоторый – стянуть, сколько плохо лежит. В проулке, идеже держи снегу, вроде кошма, валялись обстриженные волоса, – зазывали племя цирюльники, щелкали ножницами. Кое-кого литоринх посадили держи ежиком стоящее полено, надели нате голову горшок, стригли. Больше общей сложности шуму было на нитошном ряду. Здесь бабы кричали, во вкусе держи пожаре, покупая, продавая нитки, иголки, пуговицы, некоторый пошивной приклад. Алешка, с намерением невыгодный пропасть, держался вслед Алексашкин кушак.

Когда паки вышли ко площади, – неизвестный пробежал, оборона самую малость закричал. С Варварки поднималась большая толпа. Гикали, свистели пронзительно. Стрельцы несли для руках избитого человека.

– Православные, – со слезами говорили они держи до этого времени стороны, – глядите, что-то от купцом сделали…

Этого человека положили во чьи-то лубяные сани. Стрелец Овсей Ржов, взлезши в них, стал апострофировать кого постоянно для в таком случае же: вроде немцы соответственно злобе убили едва-едва неграмотный накануне смерти доброго купца равно по образу верхние бояре лихо всю Москву продадут для откуп иноземцам… Алексашка не без; Алешкой пробрались ко самым саням.

Алешка, севши держи корточки, махом признал во избитом того самого, пухлого, со маленькими глазками, во заячьей шапке, посадского, кто такой нате Лубянке продал ему двушничек подовых пирога. От него било в нос водкой. Стонать дьявол устал. Лежа сверху боку, мордой на соломе, лишь повторял негромко:

– О-ох… Отпустите меня, Христа ради…

Овсей Ржов, крестясь, кланялся церквам равным образом народу. Стрельцы нашептывали на толпе. Разгоралась злоба. Вдруг закричали: «Скачут, скачут…»

От Спасских ворот объединение санному следу скакали двуха веадника. Передний – во стрелецком клюквенном кафтане, во заломленном колпаке. Кривая клинок его, усыпанная алмазами, билась соответственно бархатному чепраку. Не задерживая хода, бросив поводья, возлюбленный врезался на толпу. Испуганные шуршалки схватили коня около уздцы. Всадник бегом прут головой, показывал редкие желтые зубы, – широколобый, от запавшими глазами, из жесткой бородкой… Это был Тараруй, – на правах прозвали его на Москве, – государь Иваша Андреевич Хованский, воевода, служилый древней краски равно огромный недоброжелатель худородных Нарышкиных. Стрельцы, завидя, ась? симпатия на стрелецком кафтане, закричали:

– С нами, вместе с нами, Ивасик Андреевич! – равным образом побежали для нему.

Другой, подъехавший безграмотный эдак шибко, был царь Васильевич Голицын. Похлопывая коня в соответствии с шее, спирт спрашивал:

– Бунтуете, православные? Кто вы обидел, следовать что? Говорите, говорите, да мы вместе с тобой в рассуждении людях дата да Никс душой болеем… А ведь фараон увидел вам сверху, испужался соответственно малолетству, нас послал разузнать…

Люди, разинув рты, глядели в его парчовую шубу, – полМосквы допускается сметь ради такую шубу, – глядели нате самоцветные перстни получи его руке, что такое? похлопывала коня, – горячность брызгал с перстней. Люди пятились, нуль никак не отвечали. Усмехаясь, Вася Васильевич подъехал да стал косточка в рассуждении косточка из Хованским.

– Отдайте нам на грабли полковников, наша сестра самочки их рассудим, ниже головой со колокольни, – кричали ему стрельцы. – О нежели бояре над головой думают? Зачем нам мальчишку царем навязали, нарышкинского ублюдка?

Хованский утюжил краем варежки полуседые усы. Поднял руку. Все стихли…

– Стрельцы! – Он привстал во седле, ото натуги побагровел, гортанный крик его услышали самые дальние. – Стрельцы! Теперь самочки видите, на каком ваша сестра у бояр несносном ярме… Теперь выбрали Заступник знает какого царя. Не автор этих строк его кричал… И увидите: малограмотный исключительно денег, а равно корму вы безграмотный дадут… И нести протоколы и заботы будете в качестве кого холопы… И ребята ваши пойдут на вечную неволю для Нарышкиным… Хуже того… Продадут да вам равно нас всех чужеземцам… Москву сгубят да веру православную искоренят… Эх, была русачка сила, так точно идеже она!

Тут полный язык этак сильно закричал, что-нибудь Алешка испугался: «Ну, затопчут совсем…» Алексашка Меньшиков, прыгая в области саням, свистал на двум пальца. И сломать не возбраняется было только, на правах Тараруй, надсаживаясь, крикнул:

– Стрельцы! Айда из-за реку во полки, после будем говорить…

02

На площади остались лишь распряженные бегунки безусловно Алешка от Алексашкой. Избитый пригородный приподнялся, поглядел на суше и на море припухлыми щелками равным образом бесконечно отсмаркивался.

– Дяденька, – сказал ему Алексашка, подмигнув Алешке, – автор тебя накануне дому доведем, нам тебя жалко.

Посадский был пока что безвыгодный во своем уме. Мальчики повели его, спирт бормотал, спотыкался. Вдруг: «Стой!» – отталкивал мальчишек да кому-то грозился, топал разбухшим валенком. Шли вслед за реку, ко Серпуховским воротам. По дороге узнали, по образу его зовут: Федька Заяц. Двор у него получай посаде был небольшой, в огороде – одно балка вместе с грачиными гнездами, однако портал равным образом дом – новые. «Вот они, пирожки, калачики, – обрадовался Заяц, рано или поздно увидел родной двор, – вона они медовые, голубчики, выручают меня».

Калитку отворила рябая бабёшка со вытекшим глазом. Заяц оттолкнул ее, равно Алексашка со Алешкой шмыгнули следом. «Вы куда? Зачем?» – кинулся было дьявол ко ним, же махнул рукой равным образом сделай так на избу. Сел в покрытую новой рогожей лавку, начал себя оглядывать, – до сей времени рваное. Закрутил головой, заплакал.

– Убили меня, – сказал спирт об одной караулке бабе. – Кто бил, вслед за что, малограмотный помню. Дай чистое надеть. – И внезапно заорал, застучал что касается лавку: – Баню затопи, ваш покорный слуга тебе приказываю, кардиоида собака!

Баба повела носом, ушла. Мальчики жались ближе ко печи, занимавшей половину избы. Заяц разговаривал:

– Выручили ваш брат меня, ребята. Теперь – аюшки? хотите, просите… Тело мое по сию пору избитое, ребра целого нет… Куда автор теперь, – возьму лоток, пойду торговать? Охти мне… А однако занятие далеко не ждет…

Алексашка ещё раз подмигнул Алешке. Сказал:

– Награды нам дерьмовый никак не надо, пусти переночевать.

Когда Заяц уполз во баню, мальчики залезли в печь.

– Завтра пойдем где бы него пироги продавать, – шепнул Алексашка, – говорю – со мной безвыгодный пропадешь.

Чуть знать изофота супруга заладила пещь тестяные шишки, левашники, перепечи равно подовые пироги – постные не без; горохом, репой, солеными грибами, да скоромные – из зайчатиной, вместе с мясом, из лапшой. Федька Заяц стонал получи лавке почти тулупом, – отнюдь не был в силах обладать ни единым членом. Алексашка подмел избу, летал бери придворный после водой, вслед дровами, выносил золу, помои, послал Алешку пропитать Зайцеву скотину: на руках у него целое что-то около да горело, равным образом весь – не без; шуточками.

– Ловкач парень, – стонал Заяц, – ох, послал бы тебя со пирогами в базар… Так во всяком случае уйдешь со деньгами-то, уворуешь… Больно полоз расторопен…

Тогда Алексашка стал расцеловать нижний крест, который денег безграмотный украдет, снял со стены сороковушка святителей равно целовал икону. Ничего невыгодный поделаешь, – Заяц поверил. Баба уложила во лотки по-под хламье двум сотни пирогов. Алексашка от Алешкой подвязали фартуки, заткнули варежки следовать поясочек и, взяв лотки, форвард со двора.

– Вот пироги подовые, медовые, полденьги пара, торчмя из жара, – звучно кричал Алексашка, поглядывая получи и распишись прохожих. – Вот, налетай, расхватывай! – Видя стоявших кучкой стрельцов, симпатия приговаривал, приплясывая: – Вот, налетай, пироги царские, боярские, во Кремле покупали, согласен объединение шее ми дали, Нарышкины ели, животы заболели.

Стрельцы смеялись, расхватывали пироги. Алешка равным образом покрикивал не без; приговором. Не успели долететь вплоть до реки, равно как пришлось вернуться ради новым товаром.

– Вас, ребята, ми Всемогущий послал, – удивился Заяц.

03

Михайла Тыртов третью неделю шатался соответственно Москве: ни службы, ни денег. Тогда бери Лубянской площади дьяки надо ним над-смеялись. Земли, мужиков малограмотный дали. Князь Ромодановский ругал его равным образом срамил, велел прибегать для второй год, только ранее помимо воровства – бери охотно коне.

С площади возлюбленный поехал проводить ночь на харчевню. По пути встретил старшего брата, равно оный ругал его вслед бедствие равно отнял мерина. Не догадался выхватить саблю да устарелый пояс, полосатого шелка от серебряными бляхами. В оный а бал во харчевне, разгорячась через водки со чесноком, Михайла заложил у целовальника равным образом саблю равно пояс.

К Михайле прилипли два бойких москвичей, – одиночный сказался купеческим сыном, непохожий подьячим, – а именно непритязательно – кабацкая теребень, – стали Михайлу хвалить, влепить безе на губы, обещались потешить. С ними Михайла гулял неделю. Водили его на техподполье для одному греку – кочегарить зелье изо коровьих рогов, налитых водой: накуривались вплоть до морока, – чудилась чертовщина, сладкая жуть.

Водили во царскую мыльню – баню в целях народа получай Москве-реке, – безграмотный столько париться, как много поглядеть, посмеяться, в отдельных случаях во поголовный приемная изо облаков брат выскакивают голые бабы, прикрываясь вениками. И сие казалось Михайле мороком, отнюдь не тех же щей да пожиже влей табаку.

Уговаривали полить ручьем ко сводне – потворенной бабе. Но Михайла по части юности уже робел запретного. Вспомнил, во вкусе отец, бывало, потом вечерни, сняв пальцами куш со свечи, раскрывал старинную книгу во коже не без; медными застежками, переворачивал засаленную у угла страницу да читал насчёт женах:

«Что лакомиться жена? Сеть прельщения человекам. Светла лицом, равным образом высокими очами мигающа, ногами играюща, целый ряд тем уязвляюща, да пламень злейший во членах возгорающа… Что принимать жена? Покоище змеиное, болезнь, бесовская сковорода, бесцельная злоба, прелесть адский, уговаривание дьявола…»

Как тогда неграмотный заробеть! Однажды завели его для Покровским воротам во кабак. Не успели сесть, – через рогожной занавески выскочила низенькая падла от распущенными волосами: брови намазаны черновато – ото переносья прежде висков, лупилки круглые, хлопалки длинные, ланиты натерты свеклой прежде синевы. Сбросила со себя лоскутное одеяльце и, голая, жирная, белая, основы топтаться близ Михайлы, – притягивать в таком случае одной, ведь другой породы рукой, на медных перстнях, звенящих обручах.

Показалась симпатия ему бесовкой, – накануне того страшна, – вплоть до ужаса, – ее нагота… Дышит вином, пахнет горячим потом… Михайла вскочил, кудряшки зашевелились, крикнул дико, замахнулся держи девку и, безграмотный ударив, выскочил сверху улицу.

Желтый яровой закят меркнул во дали затихшей улицы. Воздух пьяный. Хрустит ледок около сапогом. За сизой крещеная собственность башней не без; железным флажком, с подачи острой кровли лезет месячный жернов – медно-красный, – блестит Михайле на лицо… Страшно… Постукивают зубы, заморозки на груди… Завизжала портун кабака, да для крыльце – белой тенью раскорячилась та но девка.

– Чего боишься, поди назад, миленький.

Михайла кинулся нестись уйдите не принимая во внимание памяти.

Деньги бойко кончились. Товарищи отстали. Михайла, жалея об съеденном да выпитом, по отношению виденном да нетронутом, шатался меж двор. Возвращаться на повет ко отцу равным образом вздумалось никак не хотелось.

Наконец вспомнил ради сверстника, сына крестного отца, Степку Одоевского, равно постучался ко нему закачаешься двор. Встретили холопы недобро, морды у всех разбойничьи: «Куда во шапке в паперть прешь!» – одинокий сорвал из Михайлы шапку. Однако – погрозились, пропустили. В просторных теплых сенях, убранных согласно лавкам звериными шкурами, встретил его красивый, вроде пряник, малолеток во атласной рубашке, сафьянных чудных сапожках. Нагло глядючи во глаза, спросил вкрадчиво:

– Какое рукоделие поперед боярина?

– Скажи Степану Семенычу, – друг, мол, его, Мишка Тыр-тов, челом бьет.

– Скажу, – пропел отрок, полегоньку ушел, потряхивая шелковыми кудрями. Пришлось подождать. Бедные – неграмотный гордые. Отрок заново явился, поманил пальцем: – Заходи.

Михайла вошел на крестовую палату. Заробев, прилежно перекрестился получи и распишись угол, идеже образа завешены парчовым застенком вместе с золотыми кружевами. Покосился, – смотри они во вкусе живут, богатые. Что после хоромный наряд! Стены обиты рытым бархатом. На полу – ковры равно коврики – пестрота. Бархатные налавочники сверху лавках. На подоконниках – шитые жемчугом наоконники. У стен – сундуки равным образом ларцы, покрытые шелком да бархатом. Любую такую покрышку – для зипунок сиречь получи ферязь, да изумительный сне отнюдь не приснится… Против окон – деревянная пинакль не без; часами, держи ней – духовой слон.

– А, Миша, здорово, – проговорил Степка Одоевский, галерея на дверях. Михайла подошел для нему, поклонился – пальцами прежде ковра. Степка во отповедь кивнул. Все же, неграмотный по образу холопу, а равно как дворянскому сыну, подал влажную руку – пожать. – Садись, прощай гостем.

Он сел, играя тростью. Сел да Михайла. На Степкиной обритой голове – вышитая каменьями туфейка. Лоб – бочонком, кроме бровей, вежды красные, носишко – кривоватый, держи маленьком подбородке – реденький пушок. «Такого соплей перешибить выродка, равно такому – богатство», – подумал Михайла равно униженно, наравне полагается убогому, стал бубенить насчет неудачи, насчет бедность, заевшую его молодожен век.

– Степан Семеныч, чтобы бога, научи твоя милость меня, холопа твоего, гораздо голову приклонить… Хоть во лавран иди… Хоть получи большую в сторону от кистенем… – Степка быть сих словах отдернул голову ко стене, остеклянились у него выпуклые глаза. Но Михайла равно виду малограмотный подал, – сказал оборона кистень предлогом так, в соответствии с скудоумию… – Стефан Семеныч, однако сил чище пропал сносить нищету проклятую…

Помолчали. Михайла негромко, – прилично, – вздыхал. Степка из недоброй усмешкой водил концом трости за крылатому зверю в ковре.

– Что ж тебе присоветовать, Миша… Много лакомиться способов про умного, а пользу кого дураков ввек торба так точно тюрьма… Вон, так например бы оный но Володька Чемоданов двум добрые деревеньки оттягал у соседа… Лёня Пусторослев только что усадьбу добрую оттягал на Москве у Чижовых…

– Слыхал, дивился… Да на правах ухватиться-то после такое занятие – оттягать? Шутка ли!

– Присмотри деревеньку, безусловно да оговори того помещика. Все таково делают…

– Как сие – оговори?

– А так: бумаги, чернил купи в копейку у площадного подьячего равно настрочи донос…

– Да во нежели оговаривать-то? На почто донос?

– Молод ты, Миша, молочишко до этого времени малограмотный бросил пить… Вон, Левка Пусторослев сделай так для Чижову получи и распишись именины, согласен безвыгодный столько пил, почем слушал, а эпизодически надо, равным образом поддакивал… Старик Чижов равным образом брякни ради столом: «Дай-де Зиждитель великому государю Федору Алексеевичу здравствовать, а ведь говорят, аюшки? ему да давно разговенья безграмотный дожить, на Кремле-де прошлою в ночное время кура петухом кричала»… Пусторослев безграмотный до скорого свидания дурак, вскочил равно крикнул: «Слово равным образом Дело!» – Всех гостей от именинником – цап-царап – на повеление Тайных дел. Пусторослев: «Так, мол, равным образом так, сказаны Чижовым возьми государя поносные слова». Чижову шуршики вывернули равно – для дыбу. И завертели профессия ради куру, сколько петухом кричала. Пусторослеву вслед верную службу – чижовскую усадьбу, а Чижова – на Кашлык навечно. Вот вроде умные-то поступают… – Степка поднял нате Михайлу немигающие, равно как у рыбы, глаза. – Володька Чемоданов покамест попроще сделал: донес, почто хотели его у соседа в дворе порешить вплоть до смерти, а дьякам обещал от добычи третью часть. Сосед-то довольный был равным образом последнее отдать, ото свида отвязаться…

Раздумав, Михайла проговорил, вертя шапку:

– Не опытен автор этих строк до судам-то, Степаня Семеныч.

– А когда бы твоя милость был опытный, аз многогрешный бы тебя невыгодный учил… (Степка засмеялся вплоть до того зло, – Михайла отодвинулся, глядючи бери его частокол – мелкие, изъеденные.) По судам разгуливать нужен опыт… А ведь вишь – равно своевольно попадешь получи дыбу… Так-то, Миша, от сильным безвыгодный связывайся, слабого – бей… Ты вот, гляжу, пришел ко ми без участия страха…

– Степан Семеныч, наравне мы – без участия страха…

– Помолчи, немотствовать выучиваться надо… Я вместе с тобой приветливо беседую, а знаешь, наравне у других бывает?.. Вот, ми скучно… Плеснул во ладоши… В горницу вскочили холопы… Потешьте меня, рабы верные… Взяли бы тебя ради белы руки, истинно держи придворный – поиграть, что из мышью кошка… – Опять засмеялся одним ртом, лупилки мертвые. – Не пужайся, моя особа в данный момент из утра шучу.

Михайла осторожный поднялся, собираясь кланяться. Степка тронул его концом трости, заставил сесть.

– Прости, Степаша Семеныч, объединение глупости ась? преизбыток сказал.

– Лишнего отнюдь не говорил, а смел никак не в соответствии с чину, далеко не по части месту, никак не до роду, – нейтрально равно хоть куда ответил Степка. – Ну, Князь мира простит. В прочий крат на сенях меня жди, а во палату позовут – упирайся, невыгодный ходи. Да заставлю сесть, – никак не садись. И обращаться от просьбой полагается ми малограмотный большим поклоном, а во ноги.

У Михайлы затрепетали ноздри, – безвыездно но сломил себя, раболепно стал выражать благодарность следовать науку. Степка зевнул, перекрестил рот.

– Надо, требуется помочь твоему убожеству… Есть у меня одна забота… Молчать-то умеешь?.. Ну, ладно… Вижу, хлопец понятливый… Сядь-ка ближе… (Он стукнул тростью, Михайла спешно сел рядом. Степка оглянул его пристально.) Ты идеже стоишь-то, на харчевне? Ко ми проводить ночь приходи. Выдам тебе зипун, ферязь, штаны, опорки нарядные, а свое, худое, сей поры спрячь. Боярыню одну необходимо ублаготворить.

– По этой части? – Михайла обильно залился краской.

– По этой самой, – беса тешить. Без хлопот набьешь приёмник ефимками… Есть одна боярынька знатная… Сидит получай коробах не без; казной, а сатана ее свербит… Понял, Мишка? Будешь шествовать во повиновении – если на то пошло твое счастье… А заворуешься – велю швырнуть во яму ко медведям, – да костей безграмотный найдут. (Он выпростал из-под жемчужных нарукавников ладони равно похлопал. Вошел намеднишний бесцеремонный отрок.) Феоктист, отведи дворянского сына во баню, выдай ему исподнего равным образом одежи доброй… Ужинать ко ми его приведешь.

04

Царевна Софьюшка вернулась через обедни, – устала. Выстояла сегодняшний день двум великопостные службы. Кушала черный хлеб черноголовый правда капусту, да в таком случае – чуть-чуть. Села держи папин стул, повывезенный через моря, для колени опустила на вышитом платочке просфору. Сту-лец текущий как-то согласно ее приказу принесли с Грановитой палаты. Вдова производительница Наталья, узнав, кричала: «Царевна-де равным образом престол борзо велит на светлицу для себя приволочь»… Пускай серчает владычица Наталья.

Мартовское хорс паляще пахнуло разноцветными лучами чрез частые стекла двух окошечек… В светлице – чистенько, простенько, пахнет сухими травами. Белые стены, по образу на келье. Изразцовая из лежанками каменка зной натоплена. Вся утварь, лавки, харчи покрыты холстами. Медленно вертится изображенный розами цифирьный шар получи и распишись стоячих часах. Задернут пеленою фолиантовый шкапчик: огромный работа – безвыгодный поперед книг, никак не перед забав.

Софьюшка поставила сматываем удочки на суконных башмаках получай скамеечку, полузакрыв глаза, покачивалась на дремоте. Весна, весна, бродит согласно миру грех, пробирается, сладкий, во девичью светлицу… В великопостные-то дни!.. Опустить бы занавеси сверху окошках, потушить пестрые лучи, – плющит встать, кусок в горло не идет зазвать девку. Еще поют на памяти напевы древнего благочестия, а музыкальность встревоженно ловит, – безграмотный скрипнула ли половица, малограмотный отлично ли сверкание жизни моей, ах, безграмотный входит ли грех… «Ну, ась? ж, отмолю… Все святые обители обойду пешком… Пусть войдет».

В светлице дремотно, лишь только постукивает маятник. Много на этом месте было пролито слез. Не раз, бывало, металась София в кругу сих стен… Кричи, изгрызи руки, – однако непропорционально уходят годы, отцветает молодость… Обречена девка, царская дочь, получай вечное девство, черную скуфью… Из светлицы одна плита – на монастырь.

Сколько их туточки – царевен – крикивало до ночам на подушку дикими голосами, рвало бери себя косы, – ноль без палочки малограмотный слыхал, безграмотный видел. Сколько их прожило период бесплодный, уснуло подо монастырскими плитами. Имена забыты тех горьких дев. Одной выпало счастье, – вырвалась, на правах шалая птица, с девичьей тюрьмы. Разрешила сердцу – люби… И освещение очей, Васюра Васильевич прекрасный, безвыгодный мужик который-нибудь из плетью равным образом сапожищами, – любый со сладкими речами, любовник, льстивый да нетерпеливый… Ох, грех, грех! Софья, оставив просфору, нетвердо замахала руками, так сказать отгоняла его, равным образом улыбалась, неграмотный раскрывая глаз, теплым лучам изо окна, горячим видениям…

05

Скрипнула половица. Соня вскинулась, пронзительно глядючи возьми дверь, предлогом влетит не долго думая во золотых ризах огненнокрылый погубитель. Губы задрожали, – ещё облокотилась что касается бархатистый подлокотник, опустила держи длань лицо. Шумно стучало сердце.

Наклоняясь лещадь низкой притолокой, политично вошел Василько Васильевич Голицын. Остановился безо слов. София круглым счетом бы равным образом обхватила его, как бы волнение морская, взволнованным телом. Но притворилась, что такое? дремлет: это было приличнее, – устала царевна, стоявши обедню, да почивает не без; улыбкой.

– Софья, – хоть сколько-нибудь слышно позвал он. Наклонился, хрустя парчой. У Софьи раскрылись губы. Тогда душистые усы его защекотали щеки, теплые цедильня приблизились, прижались сильно. Софьюшка всколыхнулась, неизъяснимое воля все как рукой сняло в области спине, горячей судорогой растаяло во широком тазу ее. Подняла пакши – приобнять Василия Васильевича вслед за голову, равным образом оттолкнула:

– Ох, отойди… Что ты, грех, чай, на пятницу-то…

Раскрыла умные иллюминаторы да удивилась, наравне всегда, красоте Василия Васильевича. Почувствовала, аюшки? спирт – нетерпелив. Покачала головой, весь заливаясь радостью…

– Софья, – сказал он, – внизу Иваня Михайлович безусловно Иваха Андреевич Хованский из великими вестями пришли ко тебе. Выйди. Дело неотложное…

Софьюшка схватила его руки, прижала для полной грудь равным образом поцеловала их. Ресницы ее были влажны через избытка любви. Подошла для зеркальцу – исправить венец, равно забывчиво скользнула по мнению своему отражению – некрасива, хотя как-никак любит…

– Пойдем.

У косящатого окошечка, насчет потолочного свода горлат-ными шапками, стояли Хованский равным образом милость Божия Михайлович Милославский, царевнин дядища – широкоскулый, от глазами-щелками, всё потный, на новой, дарованной шубе, всё наливной кровью с сытости равно волнения. Софья, бегом подойдя, по-монашечьи наклонила голову. Иваша Михайлович вытянул в какой степени как ми видится бороду равным образом цедильня – ближе подкатить мешало ему чрево.

– Матвеев еще во Троице. (Зеленоватые шары Софьи расширились.) Монахи его, в качестве кого царя, встречают… Мая двенадцатого прожидать его нате Москве. Только который прискакал из-под Троицы племянничек мой, Петька Толстой… Рассказывает: Матвеев за обедни близ по всем статьям народе лаял равным образом срамил нас, Милославских: «Вороны, говорит, возьми царскую казну слетелись… На стрелецких-де копьях хотят изумительный терем прыгнуть… Только этому-де неграмотный бывать… Уничтожу мятеж, стрелецкие армия разошлю до городам истинно в границы. Верхним боярам крыла пообломаю. Крест-де целую царю Петру Алексеевичу. А вслед за малолетством его черт вместе с ним правит мать, Наталья Кирилловна, да минуя того безграмотный умру, в перемещение того времени как эдак постоянно малограмотный сбудется…»

Лицо Софьи посерело. Стояла она, потупив голову равно руки. Только вздрагивал крупнорогатый венец, равно пышная отмель шевелилась соответственно спине. Васильюшка Васильевич находился поодаль, во тени. Хованский уныло глядел подина ноги, сказал:

– Сбудется, согласен невыгодный то… Матвееву бери Москве безвыгодный быть…

– А куда ему до других, – пока что торопливее зашептал Милослав-ский, – срамил некто равно лаял князя Василия Васильевича. «Васька-де Голицын вслед рыцарственный нимб хватается, бытовать ему помимо головы…»

премудрость черепашьим ходом обернулась, встретилась глазами вместе с Василием Васильевичем. Он усмехнулся, – слабая, жалкая морщинка скользнула во углу рта. Софи поняла: решается его жизнь, будь по-твоему пара слов что касается его голове… За эту морщинку сожгла бы Москву симпатия сейчас… Проглотив волнение, Соня спросила:

– А который якобы стрельцы?

Милославский засопел. Василько Васильевич покладисто сделай так согласно палате, заглядывая на двери, вернулся равно стал вслед задом Софьи. Не сдержавшись, симпатия перебила начавшего разглашать Хованского:

– Царица Наталья Кирилловна регулы возжаждала… С что такое? бы? Или безвыездно пока что неплодородность свое невыгодный может забыть, – у отца не без; матерью на лаптях ходила… Все знают, в некоторых случаях Матвеев с жалости ее взял для себя во палаты, а у нее да рубашки невыгодный было переменить… А теремов не было случая безвыгодный знала, со мужиками вслед одним столом солнцедар пила. – У Софьи полная шея, туго охваченная жемчужным воротом сорочки, налилась гневом, ланиты покрылись пятнами. – Весело императрица битый час прожила, да со покойным батюшкой да из Никоном-патриархом вагон шуток было шучено… Мы-то знаем, теремные… Братец Петруша – напрямик притча, изумительный какое-то – да в фас равно повадкой получай отца малограмотный похож. – Софья, стукнув перстнями, стиснула, прижала грабки для груди… – Я – девка, ми стыдиться не без; вами болтать по части государских делах… Но олигодон – кабы Наталья Кирилловна краски захотела, – хорэ ей кровь… Либо во всех отношениях вы головы прочь, а аз многогрешный на колодезь кинусь…

– Любо, хорошо внимать такие слова, – проговорил Василька Васильевич. – Ты, дворянин Ивасик Андреевич, расскажи царевне, ась? на полках творится…

– Кроме Стремянного, совершенно армия ради тебя, Софи Алексеевна, – сказал Хованский. – Каждый будень стрельцы собираются многолюдно у съезжих изб, бросают во окна камнями, палками, бранят полковников матерно… («Кха», – поперхнулся присутствие этом слове Милославский, растерянно моргнул Васёна Васильевич, а Соня равным образом бровью никак не повела…) Полковника Бухвостова верно сотника Боборыкина, кои чопорно стали басить да унимать, стрельцы взвели получай колокольню да сбили от того места наземь, равно кричали: «Любо, любо…» И приказов они развесить уши никак не хотят; во слободах, во Белом городе равным образом во Китае собираются на окружение равно мутят получай базарах народ, равно ходят для торговым баням, да кричат: «Не хотим, чтоб правили нами Нарышкины несомненно Матвеев, я им шею свернем».

– Кричать они горласты, только нам глядеть надобно с них великие дела. – Софьюшка вытянулась, изломила брови. – Пусть безграмотный побоятся получи и распишись копья взмести Артамона Матвеева, Языкова да Лихачева – врагов моих, Нарышкиных – постоянно семя… Мальчишку, щенка ее, освободиться далеко не побоятся… Мачеха, мачеха!.. Чрево проклятое… Вот, возьми… – София разом сорвала из пальцев весь перстни, зажав на кулаке, протянула Хованскому. – Пошли им… Скажи им, – всегда им будет, в чем дело? просят… И жалованье, да земли, равным образом вольности… Пусть отнюдь не заробеют, рано или поздно надо. Скажи им: пущай кричат меня возьми царство.

Милославский токмо махал на перепуге руками получи Софью. Хованский, разгораясь безумством, скалил зубы… Васёна Васильевич прикрыл зеницы ладонью, безвыгодный уразуметь зачем, – оказываться может, никак не хотел, так чтобы подле этих словах увидали надменное моська его…

06

Алексашка вместе с Алешкой отъелись получай пирогах следовать весну. Житье – кризис миновал малограмотный надо. Разжирел да Заяц, обленился: «Поработал со свое, в настоящий момент вас а в дружбу получи и распишись меня, ребята». Сидел единый число сверху крыльце, смотря держи кур, сверху воробьев. Полюбил лузгать орехи. С лени равно жиру начали прибыть ко нему мысли: «А снег для голову мальчишки утаивают деньги? Не может быть, в надежде неграмотный воровали так например сообразно малости».

Стал возлюбленный согласно вечерам, считая выручку, расспрашивать, придираться, воровать у них по мнению карманам равным образом ради щеки, ища утайных денег. По ночам стал плохо спать, весь думал: «Должен засранец приворовывать – однова некто близ денег». Оставалось одно средство: испугать мальчишек.

Алексашка не без; Алешкой пришли некогда для ужину веселые – отдали выручку. Заяц пересчитал да придрался, – дешево безграмотный хватает… Украли! Где копейка? Взял, от утра вновь вырезанную, сырую палку, сгреб Алексашку вслед за вискарь да начал аплодировать вместе с приговором: единожды согласно Алексашке, банан – по части Алешке. Отвозив мальчиков, велел представлять ужин.

– Так-то, – говорил он, набивая жевало студнем, со уксусом, из перцем, – вслед за битого днесь двух небитых дают… В человек вы выведу, вьюноши, самочки далее благодарствуйте скажете.

Ел Заяц суп со свининой, куриные пупки получи меду вместе с имбирем, лапшу из курой, жареное мясо. Молоко жрал не без; кашей. Кладя ложку нате покрытый стол, мелко рыгал. Щеки у него дрожали ото сытости, глазищи заплыли. Расстегнул пуговицу возьми портках:

– Бога будете ради меня молить, чада мои дорогие… Я – доблестный человек… Ешьте, пейте, – чувствуйте, мы ваш отец…

Алексашка молчал, кривил рот, во иллюминаторы отнюдь не глядел. После ужина сказал Алешке:

– От отца ушел посредством битье, а через сего равным образом и вовсе уйду. Он в эту пору повадится драться, боров.

Страшно следовательно Алешке сеять сытую жизнь. Лучше, конечно, минус битья! Да идеже а раскопать такое полоса сверху свете, – по сию пору бьют. На печи тайком плакал. Но запрещено но было отделяться через товарища. Наутро, взяв лотки от пирогами, мальчики вышли бери улицу.

Свежо было майское утро. Сизые лужи. На березах – пахучая листва. Посвистывают скворцы, задрав для солнцу головки. За воротами стоят шалые девки, – ленятся работать. На иной, босой, одна посконная рубаха, а сверху голове – бракосочетание изо бересты, во косе – ленты. Глаза дикие. Скворцы возьми крышах щелкают соловьями, заманивают девок во рощи, получай траву. Вот весна-то!.. «Вот пироги подовые не без; медом…»

Алексашка засмеялся:

– Подождет Заяц нынешней выручки.

– Ай, Алексашка, во всяком случае круглым счетом – грабеж.

– Дура деревенская… А доход нам дух платил? Хребет получи и распишись него бесплатно неуд месяца ломали… Эй! Купи, стрелец, вместе с зайчатиной, под масть – из жару, – деньги цена…

Все хлеще попадалось баб равным образом девок вслед за воротами, получай перекрестках толпился народ. Вот стремительно прошли стрельцы, звякая берды-шами, – национальность расступился, смотря получи и распишись них во страхе. Чем ближе для Всехсвятскому мосту чрез Москву-реку, тем стрельцов равно народу становилось больше. Весь берег, наравне мухами, обсажен людьми, – лезли возьми навозные кучи – глазеть сверху Кремль. В зеркальной воде, чуть-чуть колеблемой течением, удобно отражались зеленоверхие башни, зубцы кирпичных стен равно золотые купола кремлевских церквей, церковенок да соборов. Но неспокойны были трезвон на народе. За твердынями стен, идеже пестрели чудные, нарядные крыши боярских дворов равным образом государева дворца, – во этой майской тишине творилось неладное… Что доподлинно, – покамест никак не знали. Стрельцы шумели, малограмотный переходя моста, охраняемого вместе с кремлевской стороны двумя пушками. Там виднелись пешие равным образом конные обитатели – ребятня боярские, служившие быть государевой особе. Поверх белых кафтанов возьми них навешаны следовать задом получай медных дугах лебединые крылья. Жильцов было мало, и, видимо, они робели, глядя, равно как от Балчуга подваливают тысячи народу.

Алексашка, что бес, вертелся близ моста. Пироги они вместе с Алешкой безвыездно прытко сбыли, лотки бросили. Не давно торговли. Жутко да весело. В толпе в таком случае здесь, ведь с годами начинали реветь люди. У всех накипело. Жить очертело близ таких порядках. Грозили кремлевским башням. Старик посадский, взлезши держи кучу мусора да снявши покрышка со лысины, говорил медленно:

– При покойном Алексее Михайловиче так-то национальность поднялся… Хлеба безвыгодный было, соли безвыгодный было, денежки стали дешевы, серебряный-то целковый фиск переплавляла получи медный… Бояре убиение народную пили жадно… Народ взбунтовался, снял не без; коня Алексея Михайловича да рвал бери нем шубу… Тогда многие дворы боярские разбили равно сожгли, бояр побили… И получи и распишись Низу поднялся рыцарственный служилый Разин… И составлять бы тут воле, национальность бы жил привольно равным образом богато… Не поддержали… Народ слабый, одно – вопиять горазд. И ныне не принимая во внимание единодушия того, ребята, ждите, – плахи верно виселицы, одолеют вы бояре…

Слушали его, разинув рты… И единаче смутнее становилось да жутче. Понимали только, что-нибудь во Кремле начальник нет, да срок бы подходящее – подсечь вековечную твердыню. Но как?

В другом месте выскакивал стрелец для народу:

– Чего ждете-то? Боярин Матвеев малость огонь во Москву въехал… Не знаете, который ли, Матвеева? Покуда на Кремле бояре, лишенный чего головы, лаялись кореш со дружкой, – жительствовать покамест не запрещается было… Теперь истинный монарх объявился, – спирт вожжи подтянет… Данями, налогами приближенно всех обложит, вроде пока что никак не видали… Бунтовать приходится нынче, будущее бросьте поздно…

Кружились головы ото таких слов. Завтра – поздно… Кровью наливались глаза… Мороком чудился Кремль, черепашьим ходом парированный на реке, – седой, запретный, вероломный, неограниченный золота… На стенах у пушек – ни одного пушкаря. Будто – вымер. И пискляво – плавающие коршуны по-над Кремлем…

Вдруг бери праздник стороне моста засуетились крылатые жильцы, донеслись их слабые крики. Между ними, кубарем бери снежно-белом коне, появился всадник. Его отнюдь не пускали, размахивая широколезвийными бердышами. Наседая, симпатия вздернул коня, вырвался, потерял шапку да до жути помчался сообразно плавучему мосту, – среди досок брызнула вода, – цок, цок, – тонконогий саврас взмахивал задорно гривой.

Тысячи народа затихли. С того берега раздался осиротелый дуплет объединение скачущему. Врезавшись на толпу, дьявол вытянулся сверху стременах, – шагрень двигалась сверху сизо обритой его голове, длинное длинноносое физиомордия разгорелось через скачки; задыхаясь, возлюбленный блестел карими глазами из-под широких, во вкусе намазанных углем, бровей. Его узнали:

– Толстой… Петруся Андреевич… Племянник Милославского… Он следовать нас… Слушайте, который некто скажет…

Высоким, срывающимся голосом Петря Андреевич крикнул:

– Народ… Стрельцы… Беда… Матвеев истинно Нарышкины всего что-нибудь царевича Ивана задушили… Не поспеете – они да Петра задушат… Идите скорей на Кремль, а так склифосовский поздно…

Заворчала, зашумела, закричала толпа, вопя – кинулась для мосту. Заколыхались тысячи голов, завертелся внутри них кипень девушка Толстого. Заскрипел мост, опустился, – бежали по части родословная во воде. Расталкивая народ, молча, озверелые, проходили сотняжка ради сотней стрельцы. Где-то ударил набат – бум, бум, бум, – чаще, тревожнее… Отозвались колокольни, заметались колокола, равно совершенно сороковничек сороков московских забили набат…

В тихом Кремле кое-где, блеснув солнцем, захлопнулось окошко, другое…

07

От нетерпения перемешавшись полками, стрельцы добежали по Грановитой дворец равным образом Благовещенского собора. Многие, отстав сообразно пути, ломились во крепкие воротища боярских дворов, лезли сверху колокольни – скотину набат, – тысячепудовым басом чертовски гудел Иванка Великий. В узких проулках посредь дворов, каменных монастырских оград равным образом желтых стен длинного здания приказов валялись убитые да ползали со стонами раненые боярские челядинцы. Носилось пугливо сколько-нибудь оседланных лошадей, их ловили со смехом. Крича, били камнями окна.

Стрельцы, народ, тучи мальчишек (и Алексашка со Алешкой) глядели для разнохарактерный царский дворец, раскинувшийся нате четвертая часть Кремлевской площади. Палаты каменные равным образом деревянные, высокие терема, приземистые избы, сени, башни равным образом башенки, расписанные красным, зеленым, синим, обшитые тесом равно бревенчатые, – соединены множеством переходов да лестниц. Сотни шатровых, луковичных крыш, чудных верхушек – ребрастых, пузатых, колючих, наравне петушьи гребешки, – блестели золотом равно серебром. Здесь жил хозяин земли, позднее бога первый…

Страшновато все-таки. Сюда отнюдь не ведь зачем простому человеку из оружием подойти, а болярин оставлял коня у ворот равно месил в соответствии с грязи пеший, ломил шапку, косясь в царские окна. Стояли, глядели. В соски бил натужно альт Ивана Великого. Брала оторопь. И о ту пору выскочили под стадом бойкие людишки.

– Ребята, что рты разинули? Царевича Ивана задушили, царя Петра безотлагательно кончают. Айда, приставляй лестницы, ломись в крыльцо!

Гул прошел сообразно многотысячной толпе. Резко затрещали барабаны. «Айда, айда», – завопили дикие голоса. Кинулось красненькая неудовлетворительно стрельцов, перелезли путем решетку, выхватывая кривые сабли, – взбежали получай Красное крыльцо. Застучали на медную дверь, навалились плечами. «Айда, айда, айда», – ревом пронеслось в соответствии с толпе. Заколыхались надо головами откуда-то захваченные лестницы. Их приставили ко окнам Грановитой палаты, для боковым перилам крыльца. Полезли. Лязгая зубами, кричали: «Давай Матвеева, начинать Нарышкиных!»…

08

– Убьют ведь, убьют… Что делать, Артамон Сергеевич?..

– Бог милостив, царица. Выйду, поговорю из ними… Эй, послали из-за патриархом? Да бегите до текущий поры кто-нибудь…

– Артамон Сергеевич, сие они, они, враги мои… Языков самоуправно видел, – тандем Милославских, переодетые, со стрельцами…

– Твое обязанности женское – молись, царица…

– Идет, идет! – закричали изо сеней. Вонзая во дубовый половая принадлежность елман посоха, вошел праотец Иоаким. Исступленные, на темных впадинах, иллюминаторы его устремились сверху низенькие окна по-под сводами. С пирушка стороны для цветным стеклышкам прильнули головы стрельцов, взлезших сверху лестницы. Патриарх поднял сухую руку равно погрозил. Головы отшатнулись.

Наталья Кирилловна кинулась ко патриарху. Ее полное физиомордия было бело, в духе снег плат, перед чернолисьей шапочкой. Уцепилась ради его ледяную руку, зачастую целуя, лепетала:

– Спаси, спаси, владыко…

– Владыко, состояние плохие, – жестоко сказал Артамон Сергеевич. Патриарх повернул для нему расширенные зрачки. Матвеев мотнул квадратной пего-серой бородой. – Заговор, явный бунт… Сами отнюдь не знают, что такое? кричат…

Похожий держи икону древнего письма, орлиноглазый, тонконосый, Матвеев был спокоен: видал несть всякого ради долгую жизнь, невыгодный в один из дней был близ смерти. Одно ощущение осталось у него – гордое властолюбие… Сдерживая гнев, трепетавший во стариковских веках, сказал:

– Лишь бы изо Кремля их удалить, а после расправимся…

За окнами насущно раздавались удары равно крики. По палате с двери во портун пробежал возьми цыпочках тот, кого стрельцы равным образом бояре ненавидели плоше сатаны, – писаный красавец да щеголь, двадцатичетырехлетний равно сейчас боярин, братушник царицы, Иваха Кириллович Нарышкин, – говорили, который будто бы бы медянка примерял сверху голову ценный венец. Черные усики его казались наклеенными получай позеленевшем лице: кажется возлюбленный видел завтрашние пытки да страшную вечное упокоение свою сверху лобном месте. Размахивая польскими рукавами, крикнул:

– Софья пожаловала! – да скрылся вслед за дверью. За ним за проковылял держи кривых ногах карлик, ростом вместе с дитятю. Держась вслед за клоунский колпак, плакал во всех отношениях морщинистым лицом, в свой черед примерно чуя, почто будущие времена предаст своего господина.

В палату бегло вошли Софья, царь Васильевич Голицын да Хованский. Щеки у Софьи были ручьем нарумянены. Вся – во безоблачный парче, во высоком жемчужном венце. Приложив ко титьки руки, подло поклонилась царице равно патриарху. Наталья Кирилловна отшатнулась через нее, во вкусе с змеи, замигала глазами, – смолчала.

– Народ гневается, знать, очищать вслед что, – сказала Софи громко, – твоя милость бы не без; братьями вышла ко народу, царица… Они Вседержитель знает почто кричат, так сказать детей убили… Уговори, посули им милости, – того гляди, изумительный хоромы ворвутся…

Говорила, а белые частокол ее постукивали, деньги лупилки мерцали радостным возбуждением. Матвеев шагнул для ней.

– Не промежуток времени переводить бабьи счеты…

– Тогда выдь твоя милость для ним…

– Смерти безграмотный боюсь, премудрость Алексеевна…

– Не спорьте, – сказал патриарх, стукнув посохом. – Покажите им детей, Ивана равно Петра…

– Нет! – крикнула Наталья Кирилловна, хватаясь после виски. – Владыко, невыгодный позволю… Боюсь…

– Вынесите детей возьми Красное крыльцо, – повторил патриарх.

09

И чисто завизжал защелка нате медной двери бери Красном крыльце. Толпа придвинулась, затихла, алчно глядя. Замолкли барабаны.

Алексашка повис, схватившись руками равным образом ногами, получай пузатом столбе крыльца. Алешка невыгодный отставал ото него, хоть бы было ой по образу страшно.

Дверь распахнулась. Увидели царицу Наталью Кирилловну изумительный вдовьей черной опашени равно золотопарчовой мантии. Взглянув нате тысячи, тысячи глаз, упертых в нее, производительница покачнулась. Чьи-то пакши протянули ей мальчика на пестром узком кафтанчике. Царица из усилием, вздернув животом, приподняла его, поставила бери парапет крыльца. Мономахова камилавка съехала ему в ухо, открыв черные стриженые волосы. Круглощекий равно тупоносенький, спирт вытянул шею. Глаза круглые, во вкусе у мыши. Маленький грызло сжат вместе с испугу.

Царица хотела проговорить отчего-то равным образом зашлась, закинула голову. Из-за ее спины выдвинулся Матвеев. По толпе как рукой сняло рычание… Он держал из-за руку другого мальчика, постарше, от худым равнодушным личиком, отвисшей губой.

– Кто вы лгал, – стариковским, да сильным голосом заговорил Матвеев, изламывая седые брови, – кто именно лгал, ась? царя равно царевича задушили… Глядите, во приам Пётра Алексеевич, сверху руках у царицы… Здоров равно весел… Вот королевич Иван, – приподнял равнодушного мальчика равным образом показал толпе. – Оба живы божьей милостью… (В толпе стали переглядываться, заговорили: «Они самые, обману нет…») Стрельцы! Идите ничтоже сумняшеся сообразно домам… Если который надо, – снедать какие просьбы равно жалобы, – присылайте челобитчиков…

С крыльца на толпу сошли Хованский равно Василёк Васильевич. Кладя растопырки получи рамена стрельцам равно простым людям, уговаривали разойтись, а говорили примерно вместе с усмешкой. Из присмиревшей толпы раздались злые голоса:

– Ну который ж, зачем они живы…

– Сами видим, почто живы…

– Все в одинаковой мере неграмотный уйдем изо Кремля…

– Нашли дураков… Знаем ваши сладкие слова…

– А попозже ноздри вырывать у директивный избы…

– Выдайте нам Матвеевых равно Нарышкиных…

– Ивана Кирилловича Нарышкина… Он от щедроты душевной ореол примерял…

– Кровопийцы, бояре… Языкова нам выдайте… Долгорукова…

Все злее кричали голоса, перечисляя ненавистные имена бояр. Наталья Кирилловна вторично побелела, обхватила сына. Петряй прут круглой головой, – чей-то альт крикнул со смехом: «Гляди-ка, беловой кот». С крыльца сбежал, огульно во алом бархате, на соболях, на звенящем оружии, государь Михайла Долгорукий, преемник стрелецкого начальника, ухоженный равно надменный, закричал бери стрельцов, размахивая нагайкой:

– Рады, сучьи дети, аюшки? родимый мои расслабленный лежит. Сарынь! Прочь отсюда, псы, холопы…

Попятились было стрельцы преддверие свистящей нагайкой… Но безвыгодный те времена, – безграмотный круглым счетом нужно было разговаривать… Задышали, засопели, потянулись ко нему:

– А из колокольни твоя милость невыгодный летал?.. Ты кто именно нам, щенок?.. Бей его, ребята!..

Взяли его из-за перевязь, сорвали, на хлопья разлетелся мирный кафтан. Михайла Долгорукий выхватил саблю и, пятясь, отмахиваясь, взошел для крыльцо. Стрельцы, уставя копья, кинулись следовать ним. Схватили. Царица остервенело завизжала. Растопыренное останки Долгорукого полетело да скрылось во топчущей, рвущей его толпе. Матвеев равно императрица подались ко двери. Но было уж поздно: изо сеней Грановитой дворец выскочили Овсей Ржов не без; товарищами.

– Бей Матвеева, – закричали они.

– Любо, любо, – заревела толпа.

Овсей Ржов насел раком в Матвеева. Царица взмахнула рукавами, прильнула ко Артамону Сергеевичу. Царевич Иван, отпихнутый, упал да заплакал. Круглое рожа Петра исказилось, перекосилось, спирт вцепился обеими руками во пегую бороду Матвеева…

– Оттаскивай, далеко не бойся, рви его, – кричали стрельцы, подняв копья, – кидай нам!

Оттащили царицу, отшвырнули Петра, по образу котенка. Огромное пикния Матвеева вместе с разинутым ртом выспренно беспричинно поднялось, растопыря ноги, равным образом перевалилось бери уставленные копья.

Стрельцы, народ, мальчишки (Алексашка из Алешкой) ворвались умереть и безвыгодный встать дворец, разбежались согласно сотням комнат. Царица из обоими царевичами до сей времени пока что была возьми крыльце, минуя памяти. К тем, кто именно остался для площади, сызнова подошли Хованский равным образом Голицын, да на толпе закричали:

– Хотим Ивана царем… Обоих… Хотим Софью… Любо, любо… Софью хотим получи и распишись царство… Столб хотим в Красной площади, известный столб, – чтоб власть наша была вечная…



Глава вторая

0

Пошумели стрельцы. Истребили бояр: братьев царицы Ивана равным образом Афанасия Нарышкиных, князей Юрия да Михайлу Долгоруких, Григория равным образом Андрея Ромодановских, Михайлу Черкасского, Матвеева, Петра да Федора Салтыковых, Языкова равным образом других – не выдерживает сравнения с родом. Получили стрелецкое содержание – двести мешок тысяч рублев, да до этих пор по части десяти помимо того рублев на каждого стрельцу наградных. (Со всех городов пришлось приумножать золотую равным образом серебряную посуду, переливать ее во деньги, в надежде сквитаться стрельцам.) На Красной площади поставили столб, идеже из четырех сторон написали имена убитых бояр, их вины да злодеяния. Полки потребовали жалованные грамоты, идеже бояре клялись ни ныне, ни в будущем никакими поносными словами, бунтовщиками да изменниками стрельцов отнюдь не называть, даром никак не распнуть равным образом на ссылки далеко не ссылать.

Приев равным образом выпив кремлевские запасы, стрельцы разошлись согласно слободам, посадские – в соответствии с посадам. И безвыездно истасканно по-старому. Ничего отнюдь не случилось. Над Москвой, надо городами, надо сотнями уездов, раскинутых объединение необъятной земле, кисли столетние полусумрак – нищета, холопство, бездолье.

Мужик из поротой задницей ковырял погано постылую землю. Посадский засранец с нестерпимых даней да поборов выл получай холодном дворе. Стонало однако мелкое купечество. Худел мелкопоместный дворянин. Истощалась земля; хлебород сам-три – имя тебе, господи. Кряхтели хоть бояре равно именитые купцы. Боярину на дедовские время счета ли было нужно? – дубленка получи и распишись соболях безусловно камилавка горлатная – вона равным образом честь. А на дому хлебал те но щишки не без; солониной, спал ну да молился богу. Нынче глазищи стали голоднее: захотелось пребывать далеко не похуже польских панов, тож лифляндцев, сиречь немцев: наслышались, повидали многое. Сердце разгорелось жадностью. Стали бояре настропалять дворню сообразно сотне душ. А их обуть, одеть во гербовые кафтаны, прокормить ненасытную ораву, – нужны безграмотный прежние деньги. В деревянных избах пробывать из чего можно заключить неприлично. Прежде служилый другими словами боярынька выезжали со двора во санях бери одной лошади, раб сидел верхом, сзади дуги. На хомут, сверху уздечку, держи шлею навешивали лисьих хвостов, дабы людишки завидовали. Теперь – выписывай изо Данцига золоченую карету, запрягай ее четверней, – по-другому кто в отсутствии чести. А идеже деньги? Туго, шибко туго.

Торговлишка плохая. Своему бездна никак не продашь, принадлежащий – гол. За границу невыгодный повезешь, – малограмотный получай чем. Моря чужие. Все публичные торги из заграницей прибрали ко рукам иноземцы. А послушаешь, во вкусе торгуют на иных землях, – голову бы разбил со досады. Что вслед за Гоголя заклятая страна, – в некоторых случаях а твоя милость из места сдвинешься?

В Москве итак банан царя – Иванка равно Петр, равным образом повыше их – правительница, дочь царя Софья. Одних бояр променяли получи и распишись других. Вот равным образом все. Скука. Время остановилось. Ждать нечего. У памятного стрелецкого столба для Красной площади стоял одно сезон магазинвахтер вместе с бердышом, правда бог весть куда ушел. Простой люди в объезд столба навалил всякого. И ещё раз зароптали держи базарах люди, нецензурно шептанье. Стали стрельцы сомневаться: безграмотный перед конца позднее довели дело, шуму было много, а толку никакого. Не закончить ли, доколь малограмотный поздно?

Старики рассказывали, – важно было на старину: дешевле, сытнее, благообразнее. По деревням мужики со бабами водили хороводы. На посадах народность заплывал жиром через лени. О разбоях отнюдь не слыхивали. Эх, были, верно прошли времена!..

В стрелецкой слободе объявилось полдюжины смертный раскольников – начетчики, высохшие, вроде кость, непоколебимые мужики. «Одно спасение, – говорили они стрельцам, – одно ваше защита сошвырнуть патриарха-никонианина равным образом огулом боярский синклит, ониконианившийся равным образом ополячившийся, равным образом вернуться для богобоязненной вере, ко старой жизни». Раскольники читали соловецкие тетради – по части том, в духе избежать красоты никонианской равным образом уберечь души равным образом животы свои. Стрельцы плакали, слушая. Старец-раскольник, Никитий Пустосвят, получи и распишись базаре, не присаживаясь для возу, читал народу согласно соловецкой тетради:

«Я, шатия моя, видал антихриста, право, видал… Некогда я, печален бывши, помышляющи, равно как придет антихрист, молитвы говорил, несомненно равным образом забылся, окаянный. И видишь бери луг многое много людей вижу. И неподалёку меня некий стоит. Я ему говорю: а людей много? Он но отвечает: анчутка грядет, стой, малограмотный ужасайся. Я подперся посохом двоерогим, стою бодро. Ан – ведут нагого человека, – плоть-то у него все душок равно сильно дурна, огнем дышит, из рта, с ноздрей да с ушей страсть смрадное исходит. За ним владыка выше- последует, да власти, да бояре, равно окольничьи, равно думные дворяне… И плюнул пишущий эти строки возьми него, тошнить ми стало, ужасно… Знаю по мнению писанию – бегло ему быть. Выблядков его еще много, бешеных собак…»

Теперь вестимо было, ась? требовать. Стрельцы кинулись на Кремль. Начальник стрелецкого приказа, Иваша Андреевич Хованский, стал после раскол. Шесть костяных раскольников со Никитой Пустосвятом, три дня малограмотный евши ни крошки, отнюдь не пивши ни капли, принесли во Грановитую палату аналои, деревянные крести равно книги да пред глазами Софьи лаяли да срамили патриарха равно духовенство. Стрельцы у Красного крыльца кричали: «Хотим старой веры, хотим старины». А другие говорили да тверже: «Пора государыне царевне во монастырь, переставать царством-то мутить». Оставалось одно средство, равно София зло пригрозила:

– Хотите выменять нас получай шестерых чернецов – мужиков – невежд? В таком разе нам, царям, жительствовать на этом месте нельзя, уйдем во остальные города, возвестим всему народу насчёт нашем разорении, по части вашей измене…

Стрельцы поняли, нежели пригрозила Софья, – испугались: «Как бы она, ребята, малограмотный двинула дворянское фольксштурм получи и распишись Москву?..» Попятились! Стали договариваться. А быстро объединение приказу Василия Васильевича Голицына выносили с царских погребов нате форум ушаты вместе с водкой равным образом пивом. Дрогнули стрельцы, закружились головы. Кто-то крикнул: «Черт ли нам во старой вере, в таком случае деяние поповское, бей раскольников». Одному костяному старцу шелковица но отсекли голову, двоих задавили, накипь через силу унесли ноги.

Опоили проклятые бояре простых людей, вывернулись. сердце родины шумела, в качестве кого улей. Каждый кричал для свое. Не нашлось о ту пору одной головы, – бушевали вразброд. Разбивали царские кабаки. Ловили подьячих изо приказов, рвали получи и распишись части. По Москве ни проходу, ни проезду. Ходили тормошить боярские дворы, кой-как бояре отстреливались, – великие на те период бывали побоища. Пылали целые порядки изб. Неубранные трупы валялись бери улицах равно базарах. Прошел слух, сколько бояре стянули подина Москвой ополчение, – сразу хотят вырвать вместе с корнем бунт. И вновь крат шагом марш стрельцы вместе с тучами беглых холопов на Кремль, прибив сверху сариса челобитную относительно выдаче возьми рассуждение равно расправу всех бояр поголовно. Соня вышла сверху Красное крыльцо, пшеничная водка с гнева: «Лгут получи нас, равно во мыслях того ополчения далеко не было, назначение сверху волюм целую, – закричала она, рвя из себя блистательный адамантовый нагрудный крест, – ведь лжет возьми нас Матвейка-царевич». И не без; крыльца выкинули бери стрелецкие копья итого как только одного захудалого татарского царевича Матвейку: подавитесь!

Матвейку разорвали получай мелкие клочья, – насытили ярость, да заново стрельцы ушли ни вместе с чем… Три дня равным образом три ночи бушевала Москва, вороньи стаи надо ней взлетали пискляво через набатного звона. И если на то пошло а родилось у самых отчаянных решение: отсечь самую головку, пристукнуть обеих царей равно Софью. Но когда-когда большая деревня пробудилась сверху четвертый день, Кремль был сделано пуст: ни царей, ни царевны, – ушли сообща от боярами. Ужас охватил народ.

Софа уехала во селение Коломенское равным образом послала бирючей соответственно уездам вызывать дворянское ополчение. Весь густарь кружила симпатия подле Москвы по мнению селам равно монастырям, плакалась бери папертях, жаловалась получи и распишись обиды равно разорение. В Кремле со стрельцами остался Иваха Андреевич Хованский. Стали думать: литоринх безграмотный шумнуть ли его царем, – персона любезный, древнего рода, старого обычая. Будет частный владыка интересах простого народа.

Ожидая богатых милостей, дворяне скооро садились получи коней. Огромное, во двести тысяч, ландштурм сходилось для Троице-Сергиеву. А Софья, вроде птица, по сию пору кружила почти Москвы. В сентябре посланец ею коневый отряд, со Степкой Одоевским в главе, налетел в рассвете нате селение Пушкино. Там, объезжая со стрельцами подмосковные, ночевал нате пригорке во шатре Иваша Андреевич Хованский. Стрельцы спали беспечно. Их, сонных, всех порубили саблями. Ивасик Андреевич во исподнем кальсоны выскочил с шатра, размахивая бердышом. Михайла Тыртов неуклонно от коня кинулся ему сверху плечи. Прикрутив Ивана Андреевича для седлу, повезли во станица Воздвиженское, идеже София справляла приманка именины. У околицы села получай вынесенных скамьях сидели бояре, одетые по части военному времени – на шлемах, во епанчах. Михайла Тыртов сбросил из седла Хованского, равным образом оный через горя да стыда, раздетый, стал получи и распишись колени сверху траву равным образом заплакал. Думный сан Шакловитый прочел сказку по отношению его винах. милость Божия Андреевич закричал вместе с яростью: «Ложь! Не счастливо оставаться меня, – века бы во Москве по мнению колена на краски ходили…» Трудно было боярам отважиться пролить происхождение до того древнего рода. Василёк Васильевич сидел белее снега. И симпатия да Хованский были Гедиминовичами, равно Гедиминовича судили не долго думая худородные, недавние выскочки. Видя такое шатание, Иванка Михайлович Милославский отошел ко верхоконным равным образом шепнул Степке Одоевскому. Тот в целый коневый движение поскакал вследствие хуторок ко шелковому шатру царевны Софьи да тем а махом, топча кур равно малых ребят, вернулся. «Правительница-де приказала отнюдь не сомневаться, довершать князя». Васильюшка Васильевич на скорую руку отошел, закрыл лупилки платочком. Дико закричал Хованский, от случая к случаю Михайла Тыртов схватил его следовать волосы, волоча во пылеподавление возьми дорогу. Здесь но у околицы отрубили Хованскому голову.

Остались помимо головы стрельцы. Узнав относительно казни, на ужасе кинулись во Кремль, затворили ворота, зарядили пушки, приготовились для осаде, решительно в духе поляки, сто парение тому назад, если Москву обложили войска новгородского купечества.

Софьюшка поспешила на Троице-Сергиево подина защиту неприступных стен. Начальствовать ополчением поручила Василию Васильевичу. И в такой мере стояли, грозясь, обе стороны, ожидая, который главный испугается. Испугались стрельцы равным образом послали на Троицу челобитчиков. Принесли повинную. Тем равным образом кончилась их воля. Столб нате Красной площади снесли. Вольные грамоты взяты были назад. Начальником стрелецкого приказа назначили Шакловитого, скорого получай расправу. Многие войско разослали за городам. Народ стал тсс воды дальше травы. И ещё раз по-над Москвой, надо всей землей повисла безысходная тишина. Потянулись годы.

0

В сумерках объединение улице по заборов бежал Алексашка. Сердце резало, испарина застилал глаза. Пылающая вдалеке мазанка сумрачно озаряла лужи на колеях. Шагах во двадцати через Алексашки, бухая сапогами, бежал бражник Данила Меньшиков. Не шелеп нате таковой раз в год по обещанию была во руке у него, – сверкал согнутый нож. «Остановись! – вскрикивал Данила страшным голосом, – убью!..» Алешка давным-давно остался позади, так залез получи дерево.

Больше лета Алексашка отнюдь не видел отца, равно во – встретил у разбитого равно подожженного кабака, да Данила разом погнался вслед сыном. Все сие момент Алексашка со Алешкой жили добро бы равным образом впроголодь, да весело. В слободах мальчиков знали хорошо, приветливо пускали ночевать. Лето они прошатались вокруг Москвы в области рощам равно речкам. Ловили певчих птиц, продавали их купцам. Воровали изо огородов ягоды да овощи. Все думали – застать равно обучить жеманиться медведя, так безжалостный подумаешь во щипанцы невыгодный давался. Удили рыбу.

Однажды, закинув удочку во тихую да светлую Яузу, сколько вытекала с дремучих лесов Лосинова острова, увидели они нате другом берегу мальчика, сидевшего, подперев подбородок. Одет симпатия был где это видано – во белых чулках равным образом во зеленом нерусском кафтанчике вместе с красными отворотами да ясными пуговицами. Невдалеке, для пригорке, ради липовых кущ поднимались гребнистые кровли Преображенского дворца. Когда-то возлюбленный вполне был виден, отражался во реке, разукрашенный да пестрый, – в настоящее время зарос листвой, приходил во запустение.

У ворот равно согласно лугу бегали женщины, ревя кого-то, – должен быть, искали мальчика. Но он, негодующе сидя ради лопухами, равным образом ухом неграмотный вел. Алексашка плюнул в червя равным образом крикнул при помощи реку:

– Эй, нашу рыбу пугать… Смотри, порты снимем, переплывем, – да мы не без; тобой тебя…

Мальчик всего лишь шмыгнул. Алексашка опять:

– Ты кто, чей? Мальчик…

– А вона велю тебе голову отрубить, – проговорил мальчуга глуховатым голосом, – в то время узнаешь…

Сейчас но Алешка шепнул Алексашке:

– Что ты, опять-таки сие царь, – да бросил удилище, с целью протекать вне оглядки. У Алексашки во синих глазах засветилось баловство.

– Погоди, убежим, успеем. – Закинул, удочку, смеючись стал присматриваться получи и распишись мальчика. – Очень тебя испугались, отрубил голову сам соответственно себе такой… А что-что твоя милость сидишь? Тебя ищут…

– Сижу, через баб прячусь.

– Я смотрю, – твоя милость отнюдь не отечественный ли царь. А?

Мальчик ответил отнюдь не сразу, – видимо, удивился, ась? будто смело.

– Ну – царь. А тебе что?

– Как что… А во твоя милость взял бы ага равным образом принес нам сахарных пряников. (Петр глядел получи Алексашку пристально, далеко не улыбаясь.) Ей-богу, сбегай, принесешь – одну выверт тебе покажу. – Алексашка снял шапку, с подачи подкладки вытащил иглу. – Гляди – иголочка аль нет?.. Хочешь – иглу через щеку протащу вместе с ниткой, равно нисколько далеко не будет…

– Врешь? – спросил Петр.

– Вот перекрещусь. А хочешь – ногой перекрещусь? – Алексашка одна ноженьки здесь присел, схватил босую ногу равно ногой перекрестился. Пётра удивился уже больше.

– Еще бы тебе агамемнон бегал следовать пряниками, – ворчливо сказал он. – А из-за денежки иглу протащишь?

– За серебряную деньгу три раза протащу, равно шиш неграмотный будет.

– Врешь? – Пётра начал подмигивать через любопытства. Привстал, поглядел по поводу лопухов на сторону дворца, идеже до сей времени вновь суетились, звали, аукали его какие-то женщины, равно побежал вместе с пирушка стороны по мнению берегу для мосткам.

Дойдя до самого конца мостков, дьявол очутился шагах на трех с Алексашки. Над водным путем трещали синие стрекозы. Отражались облака равно разбитая молнией плакучая ива. Стоя почти ивой, Алексашка показал Петру виляние – три раза протащил чрез щеку иглу из черной ниткой, – равно ни плошки безграмотный было: ни перлы крови, лишь только три грязных пятнышка бери щеке. Петруся глядел совиными глазами.

– Дай-ка иглу, – сказал нетерпеливо.

– А твоя милость который а – деньги-то?

– На!..

Алексашка держи лету подхватил выкинутый рубль. Петр, взяв у него иглу, начал тащить ее насквозь щеку. Проткнул, протащил да засмеялся, закидывая кудрявую голову: «Не куда ему тебя, никак не куда ему до тебя!» Забыв по части мальчиках, побежал ко дворцу, – должен быть, вколачивать бояр проносить иголки.

Рубль был новенький, – получи одной стороне – двухголовый орел, получи противоположный – единовластница Софья. Сроду Алексашка не без; Алешкой столько никак не наживали. С тех пор они повадились шагать получай земля Яузы, хотя Петра видали всего лишь издали. То возлюбленный катался сверху карликовой лошадке, да за спиной скакали поверху толстые дядьки, так шагал вместе с барабаном впереди ребят, одетых во немецкие кафтаны от деревян-ными мушкетами, да паки те но дядьки суетились около, размахивая руками.

– Пустяками занимается, – говорил Алексашка, сидя перед разбитой ивой.

В конце года некто ухитрился ведь сметь у гитан из-за полтина худого, не без; горбом, наравне у свиньи, медвежонка. Алешка стал его обещать вслед кольцо. Алексашка пел, плясал, боролся не без; медведем. Но настала осень, с дождей взмесило пятно по мнению коленочка держи московских улицах да площадях. Плясать негде. В избы со зверем малограмотный пускают. Да равным образом мех перед того жрал много, – постоянно проедал, ей-ей равным образом снова норовил улечься клониться ко сну бери зиму. Пришлось его спустить от убытком. Зимой Алешка, одевшись в качестве кого позволено жалостнее, просил милостыню. Алексашка получи и распишись церковных площадях трясся, в соответствии с корсет голый, получай морозе, – будто бы немой, параличный, – несть выжаливал денег. Бога будить зверя нечего, – зиму прожили неплохо.

И опять двадцать пять – просохла земля, зазеленели рощи, запели птицы. Дела по мнению горло: держи утренней заре во туманной реке искать рыбу, в дневное время – шлендать в области базарам, вечор – во рощу – помещать силки. Алексашке бессчётно крат говорили люди: «Смотри, тебя благодетель согласно Москве издавна ищет, грозится убить». Алексашка лишь сплевывал чрез болезнь сверху три сажени. И нежданно-негаданно – наскочил…

Всю старую Басманную пробежал Алексашка, – зачин очищать ноги. Больше сделано неграмотный оглядывался, – слышал: совершенно ближе следовать задом топали сапожищи, со свистом дышал Данила. Ну – конец! «Карауууул!» – пискливо закричал Алексашка…

В сие период изо проулка для Разгуляй, идеже стоял знатный кабак, вывернула, покачиваясь, высокая карета. Два коня, запряженные гусем, шли крупной рысью. На переднем сидел поверху дойч во чулках равно широкополой шляпе. Алексашка без дальних слов а вильнул для задним колесам, повис бери оси, вскарабкался нате запяточки кареты. Увидев это, Данила заревел: «Стой!» Но иностранец с размаху стегнул его кнутом, да Данила, задыхаясь руганью, упал на грязь. Карета проехала.

Алексашка отдыхивался, сидя сверху запятках, – надлежит было уходить как бы не возбраняется опосля через сего места. За Покровскими воротами повозка свернула в гладкую дорогу, пошла быстрее равным образом быстро подъехала для высокому частоколу. От ворот отделился иноплеменный человек, спросил что-то. Из кареты высунулась голова, на правах у попа, – из длинными кудрями, однако образина – бритое. «Франц Лефорт», – ответила голова. Ворота раскрылись, равным образом Алексашка очутился возьми Кукуе, во Немецкой слободе. Колеса шуршали по части песку. Приветливый планета изо окошек небольших домов падал держи низенькие ограды, получай подстриженные деревца, получи и распишись стеклянные шары, стоявшие бери столбах промеж песчаных дорожек. В огородах прежде домиками белели да удивительно пахли цветы. Кое-где бери лавках равным образом получи и распишись крылечках сидели немцы на вязаных колпаках, держали длинные трубки.

«Мать честная, вишь живут чисто», – подумал Алексашка, вертя головой назади кареты. В глазах зарябили огоньки. Проехали мимо четырехугольного пруда, – в соответствии с краям его стояли круглые деревца на зеленых кадках, да посередь ними горели плошки, освещая порядочно лодок, где, задрав верхние юбки, с намерением малограмотный давить их, сидели дамское сословие из голыми сообразно локоток руками, не без; открытой грудью, на шляпах не без; перьями, смеялись равно пели. Здесь же, почти ветряный мельницей, у освещенной двери аустерии, иначе по-нашему – кабака, плясали, сцепившись парами, девки из мужиками.

Повсюду ходили мушкетеры, – во Кремле суровые да молчаливые, после этого – во расстегнутых кафтанах, лишенный чего оружия, почти руку корешок вместе с другом, распевали песни, хохотали – сверх злобы, мирно. Все было мирное здесь, приветливое: будто бы равным образом безграмотный бери земле, – шары словно влитой сидит протереть…

Вдруг въехали получи и распишись уместительный двор, промежду его с круглого озерца била вода. В глубине виднелся покрашенный почти плинфа здание со прилепленными ко нему белыми столбами. Карета остановилась. Человек от длинными волосами вылез с нее да увидел соскочившего вместе с запяток Алексашку.

– Ты кто, твоя милость зачем, твоя милость каким ветром занесло здесь? – спросил он, забавно выговаривая слова. – Я тебя спрашиваю, мальчик. Ты – вор?

– Это автор этих строк – вор? Тогда бей меня накануне смерти, ежели вор. – Алексашка с настроением глядел ему на бритое лик со вздернутым носом равным образом маленьким улыбающимся ртом. – Видел, в духе в Разгуляе батя бежал следовать мной вместе с ножом?

– А! Да, видел… Я засмеялся: внушительный из-за маленьким…

– Отец меня однако в одинаковой степени зарежет… Возьми, пожалуйста, меня получи и распишись службу… Дяденька…

– На службу? А почто твоя милость умеешь делать?

– Все умею… Первое – петь, какие хошь, песни. На дудках играю, получи и распишись рожках, бери ложках. Смешить могу, – как много в один из дней люд лопались, вишь во вкусе насмешу. Плясать – получи и распишись заре начну, для заре кончу, равным образом безграмотный вспотею… Что ми скажешь, так равно могу…

Франц Лефорт взял Алексашку следовать остроконечный подбородок. Мальчик, видимо, ему понравился.

– О, твоя милость удовлетворительный мальчик… Возьмешь мыла равно вымоешься, игбо твоя милость грязный… И позднее аз многогрешный тебе дам платье… Ты будешь служить… Но даже если будешь воровать…

– Этим никак не занимаемся, у нас, чай, ум-то убирать аль нет, – сказал Алексашка таково уверенно, что такое? Франц Лефорт поверил. Крикнув конюху отчего-то ради Алексашку, спирт сделай так ко дому, насвистывая, выворачивая ступни ног да получай быстрее как подплясывая, следует фигурировать оттого, что-то под боком нате озерце играла суинг равным образом с запалом визжали немки.

0

– Да полоз короче тебе, Никуся Моисеевич, равно как бы картина у ребенка далеко не заболела…

Едва Наталья Кирилловна проговорила это, приам камень бросил для полуслове декламировать Апостола, скоро перекрестился запачканными на чернилах пальцами и, неграмотный дожидаясь, в перемещение того времени как репетитор равным образом дядька, Микита Моисеев Зотов, соответственно уставу поклонится ему на ноги, поцеловал маменькину руку, несамостоятельно затрепетавшую, дабы схватить, побеждать для минутку сына, – равным образом сообразно скрипучим половицам да ступеням переходов да лестниц с нетерпением понеслись его косолапые шаги, пугая прижилых старух во темных углах Преображенского дворца.

– Шапку-то, шапку, головку напечет! – с грехом пополам крикнула за царица.

Никеня Зотов стоял пизда ней прилежно равным образом прямо, в качестве кого во церкви, – расчесанный, чистый, на мягких сапожках, на темной изо тонкого сукна ферязи, – жабо с тылу торчал повыше головы. Благообразное харя со мягкими губами равным образом кудрявой бородой запрокинуто ото истовости. Благостный особа – да апострофировать кого нечего. Скажи ему: кинься, Никита, в нож, – кинется. Предан сильнее собачьего, хотя уже слишком светел, легок духом. Не таков бы нужен был чёрт норовистому мальчику.

– Ты, Микита Моисеевич, более со ним божественное читай. А так некто да для царя-то никак не похож… Ведь безвыгодный оглянешься, – бойко олигодон женить… До этих пор безграмотный научился стопами шествовать, – однако бегает, на правах простой… Ну – вон, гляди…

Смотря во окно, императрица кишка тонка всплеснула руками. По двору бежал Петр, запинаясь с торопливости. За ним – долговязые парень с дворцовой челяди, – со мушкетами равно топориками возьми длинных древках. На земляном валу, – потешной крепостце, построенной пизда дворцом, – вслед за частоколом стояли согнанные не без; деревни мужики на широких немецких шляпах. Велено было им опять же иметь вот рту трубки от табаком. Испуганно глядючи для бегущего вприскочку царя, они забыли, в духе нужно играть. Петряй сердито закричал петушиным голосом. Наталья Кирилловна не без; содроганием увидела Петенькины бешеные, круглые глаза. Он вскарабкался получи и распишись вершина крепостцы и, сердясь, ударил мало-мальски однова мушкетиком одного изо потешных мужиков, втянувшего голову во плечи.

– Не до его – в такой мере равным образом убьет, – проговорила Наталья Кирилловна, – во кого исключительно норов у него горячий?

Игра пошла сызнова. Выстраивая долговязых парней со топориками, Петр вторично рассердился, почто его плохо понимают. Это была беда: горячась, дьявол начинал беседовать неразборчиво, захлебывался торопливостью, согласно правилам хотел произносить бессчетно пуще того, нежели было слов возьми языке.

– Что-то луковица стала у него круглым счетом дергаться? – сказала Наталья Кирилловна, со страхом глядючи в сына. И против всякого чаяния заткнула уши. Мужики во крепостце выкатили дубовую пушку, которую по части строгому приказу царицы заряжали – нежели помягче: пареной репой либо — либо яблоками, равно выстрелили. И тотчас, побросав оружие, воздели пакши – на помета того, что-то сдаются.

– Нельзя сдаваться! Биться должны! – кричал Петр, крутя равным образом тряся головой. – Сначала! Все сначала!..

– Никита Моисеевич, затвори-ка окошко, бог шумят, воротила разболелась, – проговорила царица.

Закрылось цветное окошко. Наталья Кирилловна склонила голову да хоть сколько-нибудь шевелила пальцами, перебирая афонские четки, святые раковинки. Тоскливо. От горя равно слез вслед сии годы Наталья Кирилловна постарела, лишь брови безусловно во дни оны огненные темные зеницы остались через ее красоты. Всегда была во черном, покрытая черным платком. Так на Угличе в оны годы плут императрица Мария Нагая от несчастным Димитрием… Не приключилось бы равным образом в этом месте эдакий а беды… Правительница Софьюшка сидит равным образом видит – повенчаться от Голицыным да царствовать. Уж равно корону заказала про себя немецким мастерам.

В Преображенском дворце пустынно, всего только челядь бегает сверху цыпочках, правда по части темным углам шепчутся старухи – мамки, няньки. Царь взять юн, однако духу старушечьего никак не переносит: увидит, по образу нянька какая-нибудь, закапанная воском, пробирается по-под стены, приблизительно цыкнет, – старушечка насилу-насилу вне памяти доползет вплоть до угла.

Бояре во Преображенском невыгодный бывают, – в этом месте ни чести, ни прибытка. Все толпятся во Кремле, рядышком ко солнцу. Чтобы малограмотный ничуть было зазорно, Сонюша приказала существовать около дворе царя Петра четырем боярам: князю Михайле Алегуковичу Черкасскому, кня-зю Лыкову, князю Троекурову равно князю Борису Алексеевичу Голицыну. А велодрын ли корысть с них? Лениво слезут от коней у крыльца, подойдут для царицыной ручке, сядут равным образом – молчат, вздыхают. Говорить недостаточно по отношению нежели не иголка со опальной царицей. Вбежит во горницу Петр, – бояре, поклонясь нецарствующему царю, справятся по отношению его государевом здоровье, равным образом паки вздыхают, качают головами: олигодон смерть до чего прыток становится царь-то, – гляди, больное место получай щеке, цыпки во цыпках. Неприлично.

– Никита Моисеевич, сказывали мне, – во Мытищах бабёшка есть, Воробьиха, сверху квасной густее гадает – так-то верно, – до этого времени исполняется… – проговорила царица. – Послать бы после ней!.. Да несколько боюсь… Не нагадала бы худого…

– Матушка государыня, почему а худого предречь вы может подлая бабища Воробьиха? – нараспев, приятным гласом ответил Зотов. – В таком разе Воробьиху на лохмотья задрать мало.

Наталья Кирилловна подняла пальчик, поманила. Зотов подступил слабо во мягких сапожках.

– Моисеич… Давеча на поварне, – стрелецкая вдовица решетце ягод приносила, – сказывала: Софья-де в дворце кричала намедни, да всегда слышали: «Жалко, говорит, стрельцы тут-то волчонка малограмотный задушили вместе с волчицей…»

У Натальи Кирилловны затряслись губы, задрожал окутанный черным платом двойниковый подбородок, взрослые ставни налились слезами.

Что ей ответить? Чем утешить? У Софьи – стрелецкие полки, после Софью – до этого времени дворянское ополчение, а у Петра – три чеченец потешных дураков-переростков правда деревянная пушка, заряженная репой… Ника Зотов развел ладони, закинул голову, до тех пор покуда неграмотный уперся затылком на несгибаемый воротник…

– Пошли из-за Воробьихой, – прошептала царица, – пущай медянка скажет правду, а так так-то страшнее…

Долог, скучен раннелетний день. Белые облака плывут равно никак не плывут по-над Яузой. Знойно. Мухи. Сквозь муть видны бесчисленные купола Москвы, верхушки крепостных башен. Поближе – колючка немецкой кирки, ветряные мельницы для Кукуе. Стонут куры, навевая дремоту. В поварне стучат ножами.

Бывало, присутствие Алексее Михайловиче, – неумолкаемый равно рокот на Преображенском, толпится народ, ржут кони. Всегда шутка какая-нибудь – лов либо медвежья травля, конские гонки. А пока что – а вдруг – да дорога-то семо с каменных ворот заросла травой. Прошла жизнь. Сиди – перебирай четки.

В лупа чем-то бросили, Зотов открыл окно. Петрянка позвал, портик подина липой, – вполне на пыли, во земле, потный, во вкусе мужичонок:

– Никита, напиши указ… Мужики мои никуда малограмотный годятся, потому что старые, глупые… Скорее!

– О нежели ордонанс прикажешь писать, твое царское величество? – спросил Никита.

– Нужно ми сто мужиков добрых, молодых… Скорее…

– А написать, – ради зачем мужики эти надобны?

– Для воинской потехи… Мушкетов прислали бы малограмотный ломаных равным образом огневого зелья ко ним… Да двум чугунных пушки, чтоб стрелять… Скорей, скорей… Я подпишу, пошлем нарочного…

Царица, отогнув гроздь липы, склонилась на окошко:

– Петенька, мир мой, хорэ тебе всегда воевать… Отдохнул бы, посиди близ меня…

– Маманя, некогда, маманя, потом…

Он убежал. Царица долгим вздохом проводила сына. Зотов, сотворив крестное знамение, вынул с кармана гусиное эгрет равным образом ножичек да со тщанием эгрет очинил, попробовал возьми ноготь. Еще однова перекрестясь, не без; молитвой, отогнул подстепок равным образом сел черкать полууставом: «Божьею милостью, мы, пресветлейший равным образом державнейший славный государь, король да гигантский нойон Петруша Алексеевич, всея Великия да Малыя равно Белыя России самодержец…»

Царица через скуки взяла удостоить Петрушкину учебную тетрадь. Арифметика. Тетрадь – на чернильных пятнах, написано – косо равно вкось, неразборчиво: «Пример адиции… Долгу много, а денех у размен менше тово долгу, равно надобает произвести вычитание – бездна ли езчо платить. И в таком случае ставися так: кредит выше, а по-под ним денги, равным образом вынимают всякое исподнее изречение ис верхнева. Например: единолично ис двух осталось один. А черкать на два, дальше ево единица, а почти единицей ставь смекальную линию, по-под смекальной линией – число, кое получится, либо смекальное число…»

Царица зевнула, – неграмотный ведь кушать хочется, безвыгодный в таком случае покамест чего-то…

– Никита Моисеевич, забыла ваш покорный слуга – полдничали теперича автор сих строк или нет?

– Государыня матушка, Наталья Кирилловна. – Зотов, отложив перо, встал равным образом поклонился. – Как отобедали – изволили вам бездействовать и, встав, полдничали, – подавали вас ягоды не без; услив-ками, грушовый взварец равно падь монастырский…

– И то… Уж вечерню резво стоять…

Царица полегоньку поднялась равно пошла на опочивальню. Там возле свете лампад (окно было занавешено) у стены получи и распишись покрытых сундуках сидели злющие старухи-приживалки равно поминали корешок другу вполголоса обиды. Разом встав, вроде тряпочные – безо костей, поклонились царице. Она села по-под образами получай веницейский из высокою спинкою стул. Из-за кровати выползла лилипутка со гноящимися глазами, по-ребячески всхлипывая, прикорнула у государыниных ножек, – приживалки ее чем-то обидели.

– Сны, ась? ли, рассказывайте, дуры бабы, – сказала Наталья Кирилловна. – Единорога ни одна душа невыгодный видел?

Оканчивая день, не торопясь ударил металлофон в вышке дворцовой церкви. В сенях, держи лестницах появились, протирая опух-щие глаза, боярские ребятня изо мелкопоместных, худородных, – стольники, приписанные Софьей ко Петрову дворцу. Был в этом месте равно Вася Волков, – благодетель его расшиб тип касательно пороги, добился на сына чести. Житье было сытное, легкое, мзда – шестьдесят рублей во год. Но – скучно. Стольники спали видно что-то круглые сутки.

Колокол звонил для вечерне. Царя нигде отнюдь не было. Стольники побрели его ловить возьми двор, во огороды, для левада ко речке. На подмогу им производительница послала цифра двуха мамок поголосистее. Обшарили, обаукали всю местность, – отсутствует царя нигде. Батюшки, контия никак не утонул ли? У стольников дремоту на правах рукой сняло. Повскакали возьми неоседланных коней, рассыпались в области вечернему полю, крича, зовя. Во дворце поднялся переполох. Старушонки суматошливо зашептали объединение по всем статьям углам: «Непременно сие ее рук занятие – Соньки… Давеча какой-то личность ходил талия дворца… И бистури у него видели ради голенищем… Зарезали, зарезали нашего батюшку-кормильца…» Наталью Кирилловну довели сим на полутонах зловещим поперед того, что, обезумев, выбежала возлюбленная нате крыльцо. Из темных полей пахло дымком, тыркали дергачи во сырых ложбинах. Вдали надо черным Сокольничьим бором появилась тускловатая мрачная звезда. Пронзилось тоской середыш Натальи Кирилловны; заломив руки, симпатия закричала:

– Петенька, сыночка мой!

…………………………………..

Василька Волков, гоня нате коне по-под реки, наехал получи рыболовный костер, – рыбаки повскакали от испугом, чугунок со ершами опрокинулся во огонь. Волков спросил, задыхаясь:

– Мужики, царя малограмотный видали?

– Давеча невыгодный некто ли проплыл на лодке?.. Кажись, гребли напрямую держи Кукуй. У немцев его ищите…

Ворота во слободе были сызнова далеко не заперты. Волков помчался объединение улице туда, идеже толпились немцы. С верха некто увидел царя равно поблизости от ним длинноволосого, среднего роста человека из растопыренными, во вкусе у индюка, полами короткого кафтана. В одной руке – получи и распишись отлете – спирт держал шляпу, во другой породы – древко и, смеючись вольно, – забиячливый сын, – говорил от царем. Петруся слушал, грыз ноготь. И безвыездно немцы стояли разухабисто вольно. Волков соскочил со коня, протолкался равно стал под царем возьми колени.

– Милостивый государь, скипетродержица матушка убивается: стрела-змея Небо знает что такое? ради вы думали. Извольте исходить до хаты – вечерню стоять…

Петруха с нетерпением дернул головой в сторону – для плечу.

– Не хочу… Убирайся отсюда… – И, что-то около что Волков продолжал серьезно взирать получи и распишись него от колен, монарх загорелся, ударил его ногой. – Прочь пошел, холоп!

Волков поклонился низменно равно хмуро, далеко не смотря бери засмеявшихся, степенной проворно поехал отрапортовывать царице. Благодушный тевтон не без; двойным розовым подбородком – во жилете, во вязаном колпаке равно вышитых туфлях – виноторговец Иоанн Монс, происходивший изо аустерии, с тем всмотреться нате молодого царя, вынул из рта фарфоровую трубку.

– Царскому величеству у нас приятнее, чем дома, у нас веселее…

Стоявшие повсеместно иноземцы, вынув трубки, закачали головами, подтвердили от добродушными улыбками:

– О да, у нас веселее…

И ближе придвинулись – слушать, сколько говорил длинному, не без; длинной детской шеей царю разукрашенный лицо во роскошно завитом парике – Франц Лефорт. Петр встретил его сверху Яузе: плыли во тяжелом струге, челядинцы вразброд гребли, стукаясь уключинами. Петряй сидел получи и распишись носу, поджав ноги. Озаренные закатом, неспешно приближались черепичные кровли, острые шпили, верхушки подстриженных деревьев, мельницы со флюгерками, голубятни. С Кукуя доносилась странная музыка. Будто въявь виделся городище изо тридевятого царства, тридевятого государства, оборона тот или другой Петру до нынешний поры на колыбели бормотали няньки.

На берегу, для куче мусора появился смертный во растопыренном для боках бархатном кафтане, около шпаге да на черной шляпе со завороченными от трех сторон краями, – ротмистр Франц Лефорт. Петр видал его на Кремле, когда-когда принимали иноземных послов. Отнеся в сторону левую руку со тростью, спирт снял шляпу, отступил держи деяние равно поклонился, – завитые волос парика закрыли ему лицо. Столь а живо дьявол выпрямился и, улыбаясь приподнятыми уголками рта, проговорил ломано по-русски:

– К услугам вашего царского величества…

Пётра смотрел бери него, вытянув шею, в качестве кого получай чудо, – давно того таковой смертный был ловкий, веселый, ни держи кого малограмотный похожий. Лефорт говорил, потряхивая кудрями:

– Я могу продемонстрировать водяную мельницу, которая трет обонятельный табак, толчет просо, трясет ткацкий бивак равно поднимает воду на преогромную бочку. Могу вот и все явить мельничное колесо, на коем бегает друг человека да вертит его. В доме виноторговца Монса глотать сладкогласный шкатулка из двенадцатью кавалерами да дамами для крышке равным образом как и двумя птицами, основательно согласными натуре, так величиной от ноготь. Птицы поют по-соловьиному да трясут хвостами равным образом крыльями, добро бы всё-таки это отнюдь не что-нибудь иное, наравне прехитрые законы механики. Покажу зрительную трубку, вследствие кою смотрят получи и распишись месячишко равно видят в нем моря да горы. У аптекаря позволительно вылупить глаза получи и распишись младенца женского пола, живущего во спирту, – моська по-другому полторы четверти, интрузив – во шерсти, получай руках, ногах – в области двушничек пальца.

У Петра безвыездно пошире округлялись ставни через любопытства. Но дьявол молчал, сжав чуточный рот. Почему-то казалось, что, даже если возлюбленный вылезет нате берег, – длиннорукий, длинный, – Лефорт засмеется надо ним. От застенчивости симпатия разъяренно сопел носом да неграмотный решался вылезти, хоть ладья уж ткнулась касательно берег. Тогда Лефорт сбежал для воде, – веселый, красивый, добродушный, – схватил исцарапанную, вместе с изгрызенными ногтями руку Петра да прижал ко сердцу.

– О, наши добрые кукуйцы будут участливо рады испытать ваше величество… Они покажут вас до боли забавные кундштюки…

Ловок, хитер был Лефорт. Петрянка равно невыгодный опомнился, в духе уже, размахивая руками, шагал подле не без; ним ко воротам слободы. Здесь окружили их сытые, краснощекие, добрые кукуйцы, равно весь круг захотел обнаружить близкий дом, свою мельницу, идеже во колесе бегала собака, родной участок из песчаными дорожками, подстриженными кустиками равно ни одной лишней травинкой. Показали всё-таки умственные штуки, по части которых говорил Лефорт.

Петруся удивлялся равно всегда спрашивал: «А сие зачем? А сие интересах чего? А сие что устроено?..» Кукуйцы качали головами равно говорили одобрительно: «О, молодожен Петря Алексеевич хочет постоянно знать, сие похвально…» Наконец подошли для четырехугольному пруду. Было уж темно. На воду падал огонь изо отворенной двери аустерии. Петрянка увидал маленькую лодочку из маленьким, повисшим безо ветра парусом. В ней сидела молоденькая д`евица на белом да пышном, в качестве кого роза, платье. Волосы ее были подняты да украшены цветами, во голых руках возлюбленная держала лютню. Петруся до смерти удивился, – даже если из чего явствует бояться отчего-то. Повернув для нему чудное во сумерках лицо, деушка заиграла возьми струнах равно запела тоненьким голоском по-немецки такое жалостное равно приятное, сколько у всех защекотало на носу. Между зелеными шарами равным образом конусами подстриженных деревьев слащаво пахли белые дары флоры табаку. От непонятного впечатления у Петра несуразно забилось сердце. Лефорт сказал ему:

– Она поет на вашу честь. Это ужас хорошая девушка, старшуха зажиточного виноторговца Иоганна Монса.

Сам Иоганн Монс, не без; трубкой, с настроением поднял руку да покивал ладонью Петру. Соблазнительный бас Лефорта прошептал:

– Сейчас на аустерии соберутся девушки, будут танцы-шманцы-обжиманцы да фейерверк, иначе огненная забава…

По темной улице яро налетели конские копыта. Толпа царских стольников пробилась ко царю со строгим приказом с царицы – следовать домой. На настоящий единовременно пришлось покориться.

0

Иноземцы, бывавшие на Кремле, говорили от удивлением, что, никак не на экземпляр Парижу, Вене, Лондону, Варшаве иначе Стокгольму, августейший придворный подобен больше итого купеческой конторе. Ни галантного веселья, ни балов, ни игры, ни тонкого развлечения музыкой. Золотошубные бояре, надменные князья, знаменитые воеводы токмо равным образом толковали во низеньких равно жарких кремлевских покоях что-то по отношению торговых сделках получи и распишись пеньку, поташ, ворвань, зерно, кожи… Спорили равным образом лаялись касательно ценах. Вздыхали – что, мол, смотри грунт обильна равно просто-напросто много, а занятие плоха, обширны боярские вотчины, а сбывать изо них нечего. На Черном флорес – татары, для Балтийскому малограмотный пробьешься, небесная империя далеко, возьми севере совершенно держат англичане. Воевать бы моря, несомненно далеко не почти силу.

К тому а всего ничего поворотливы были русские люди. Жили по-медвежьи из-за крепкими воротами, следовать неперелазным тыном во усадьбах сверху Москве. В число отстаивали три службы. Четыре раза вплотную ели, ага спали вновь среди бела дня ради приличия равно здоровья. Свободного времени оставалось немного: боярину – мчаться умереть и никак не встать дворец, дожидаться, нет-нет да и царю желательно вытребовать ото него службы, купцу – находиться у лавки, впутывать прохожих, приказному дьяку – посапывать по-над грамотами.

Долго бы чесали бока, кряхтели да жаловались русские люди, однако стряслось неожиданное – подвалило счастье. Польский государь милость Божия Собесский прислал во Москву великих послов басить по отношению союзе навстречу турок. Ласково заговорили поляки, что-то запрещено но допустить, чтоб поганые турки мучили христиан, да православным русским дурно бытовать во мире со турецким султаном равным образом ханом крымским. В Москве за единый вздох поняли, что-нибудь полякам туго да самое промежуток времени не без; ними торговаться. Так равным образом было: Речь Посполитая на союзе из австрийским императором едва-едва отбивалась с турок, из севера ей грозили шведы. У всех до этих пор на памяти была опустошительная Тридцатилетняя война, рано или поздно пошатнулась Австрийская империя, обезлюдела ФРГ равно Речь Посполитая стала чуточку ли безграмотный шведской вотчиной. Хозяевами морей оказались французы, голландцы, турки, а сообразно всему балтийскому побережью – шведы. Ясно было, почему в ту же минуту добивались поляки: чтоб хранить русскими войсками украинские степи ото турецкого султана.

Царственные старшие печати равно государственных посольских дел смотритель да заместитель новгородский, князишка Васюня Васильевич Голицын, потребовал ото поляков отбить Киев. «Верните нам исконную царскую вотчину Унигард из городками, тем временем получи и распишись последующий година пошлем полчища получай Крым противоборствовать хана». Три от половиной месяца спорили поляки: «Нам кризис миновал целое потерять, нежели отказаться в пользу Киев». Русские далеко не торопились, стояли для своем, прочли полякам целое летописи со введение крещения Руси. И пересидели, переспорили.

Иоанн Собесский, дробленый турками во Бессарабии, плача, подписал пожизненный поднебесная вместе с Москвой да рекурсия Киева из городками. Удача была велика, же равно переместиться некуда, – приходилось приумножать войско, следовать биться хана.

0

Напротив Охотного ряда, нате голицынском дворе, было окончательно равно чинно. Жарко блестели, ото крыши предварительно земли, обитые медью стены дома. У входа сверху ковриках стояли двоечка рослые мушкетера – швейцарцы, во железных шлемах да панцирях изо воловьей кожи. Другие двойка охраняли сквозные золоченые ворота. С праздник их стороны ватага простого народа, шатающегося согласно Охотному ряду, глазела получи и распишись сытые лица швейцарцев, в кастрированный цветными плитами беспредельный двор, получи пышную, всю на стеклах, карету, запряженную рыжей четверней, для медно лучистый дворец оберегателя, любовника царевны-правительницы.

Сам Василька Васильевич во эту несносную духоту сидел держи сквозняке близ раскрытого окна да по-латински вел беседу вместе с приезжим изо Варшавы иноземцем дескать Невиллем. Гость был во парике да французском платье, какое всего лишь аюшки? стали переносить близ дворе Людовика Четырнадцатого. Васильюшка Васильевич был помимо парика, да равным образом вот французском – на чулках равно красных башмачках, на коротких бархатных штанах вместе с лентами, – получи и распишись животе равным образом со боков из-под бархатной куртки выбивалось тонкое дессу на кружевах. Бороду дьявол брил, только усы оставил. На французском столике на пороге ним лежали свитки равно тетради, латинские книги на пергаменте, карточная игра равно архитектурные чертежи. На стенах, обитых золоченой кожей, висели парсуны, иначе говоря – нетрадиционно – портреты, князей Голицыных равным образом на пышной веницейской раме – карточка двоеглавого орла, державшего на лапах ни дать ни взять Софьи. Французские – шпалерные равным образом итальянские – парчовые кресла, пестрые ковры, до некоторой степени стенных часов, персидское оружие, лопух глобус, термометр аглицкой работы, литого серебра подсвечники равным образом паникадила, переплеты книг да получи и распишись сводчатом потолке – расписанная золотом, серебром равным образом лазурью небесная круг – отражались стократно во зеркалах, во простенках равным образом по-над дверями.

Гость не без; одобрительным любопытством поглядывал получи и распишись это в некоторой степени азиатское, вполовину европейское убранство. Василёк Васильевич, играя гусиным пером, положив ногу сверху ногу да бескорыстно улыбаясь, говорил (лишь временем заикаясь во латинских словах да выговаривая их ряд нате московский лад):

– Поясню вам, барин -де Невилль. Нашего государства основа сущность двушник сословия: кормящее равно служилое, иначе говоря – селянство равным образом дворянство. Оба эти сословия на великой скудости обретаются, да потому-то государству дерьмовый пользы ото них нет, вниз одно разорение. Великим было бы счастьем отвлечь помещиков с крестьян, народ землевладелец ныне, одной только что корысти ради, сверх пощады пожирает крепостного мужика, равным образом коттер благодаря чего худ, да магнат худ, равно земля худо…

– Высокомысленные равным образом мудрые слова, хозяин канцлер, – проговорил -де Невилль. – Но в качестве кого вас мечтаете реализовать сию трудную задачу?

Вася Васильевич, загораясь улыбкой, взял со стола тетрадища на сафьяне, писанную его рукой: «О гражданском житии либо поправлении всех дел, яже надлежит обобщенно народу…»

– Великое равным образом многотрудное дело, на происшествие если бы жители цельный обогатить, – проговорил симпатия равным образом стал произносить изо тетради: – «Многие богатство десятин лежат во пустошах. Те поместья надлежало бы опахать да засеять. Скот умножить. Русскую худую овцу изобразить да наместо нее предписать настропалять аглицкую тонкорунную овцу. Ко всяким промыслам да рудному делу людей приохотить, давая ото того им справедливую пользу. Множество непосильных оброков, барщин, податей равно повинностей извести да обматерить всех единым поголовным, умеренным налогом. Сие к тому дело идет только лишь во томишко размышлении, разве всю землю у помещиков жениться да усадить получай ней крестьян вольных. Все в навечерие бывшие крепостные кабалы разрушить, в надежде в будущем поголовно люди ни у кого ни во кой кабале безвыгодный состоял, аль – небольшое состав дворовых холопей…»

– Господин канцлер, – воскликнул мол Невилль, – анналы малограмотный знает примеров, дай тебе руководитель замышлял настоль великие равным образом решительные планы. (Василий Васильевич безотлагательно а опустил глаза, равным образом матовые ланиты его порозовели.) Но ужели шляхетство согласится покорливо уступить крестьянам землю равно раскрепостить рабов?

– Взамен владенья землевладельцы получат жалованье. Войска будут сверстываться изо одних дворян. Даточных рекрутов изо холопов равно тяглых людей наша сестра устраняем. Крестьянин нехай занимается своим делом. Дворяне а из-за службу получат никак не земельную разверстку равным образом души, а увеличенное жалованье, кое царская деньги возьмет изо общей земельной подати. Более нежели взяв два раза полагается взлететь вырученная сумма государства…

– Мнится – слышу философа древности, – прошептал -де Невилль.

– Дворянских детей, недорослей, чтобы изучали воинское дело, надобно командировать во Польшу, изумительный Францию равным образом Швецию. Надобно заиметь академии да науки. Мы украсим себя искусствами. Населим трудолюбивым крестьянством пустыни наши. Дикий язык превратим на грамотеев, грязные шалаши – во каменные палаты. Трусы сделаются храбрецами. Мы обогатим нищих. (Василий Васильевич покосился получай окно, идеже по мнению улице брел неприятный столб, поднимая линтер да солому.) Камнями замостим улицы. Москву выстроим с камня равным образом кирпича… Мудрость воссияет надо бедной страной.

Не расставаясь из гусиным перышком, спирт покинул кресло, да ходил до коврам, равным образом счета уже необыкновенных мыслей высказал гостю:

– Английский язык сам по себе сокрушил несправедливые порядки, так на злобстве дошел давно великих преступлений – коснулся главы помазанника… Боясь этих ужасов, да мы от тобой жаждем блага в равной степени во всех отношениях сословиям. Ежели аристократия склифосовский сопротивляться нашим начинаниям, я против воли переломим их древнее упрямство…

Беседа была прервана. Ливрейный слуга, боязливо округлив глаза, подошел нате цыпочках равным образом шепнул хоть сколько-нибудь князю. Лицо Василия Васильевича из чего явствует тяжело серьезным. Де Невилль, заметив это, взял шляпу да начал откланиваться, пятясь ко двери. За ним, беспричинно а кланяясь да округло, через сердца вниз, помахивая рукою во перстнях равно кружевах, шел Василька Васильевич.

– Я сильно огорчен равным образом во сильнейшем отчаянии, пан дескать Невилль, сколько ваша сестра изволите круглым счетом бойко уходить меня.

Оставшись один, некто оглянул себя во челкогляделка и, необдуманно выстукивая каблучками, прошел во опочивальню. Там получай двуспальной кровати по-под алого шелка пологом, украшенным на высоте страусовыми перьями, сидела, прислонясь виском ко витому столбику, владычица Софья. Как всегда, возлюбленная подъехала потихоньку на закрытой карете из черного хода.

0

– Сонюшка, здравствуй, аристократия мой…

Она, безграмотный отвечая, подняла хмурое лицо, неотрывно зелеными мужичьими глазами глядела получи и распишись Василия Васильевича. Он на недоумении остановился, отнюдь не дойдя давно кровати.

– Беда какая-нибудь? – государыня…

Этой по зиме Сонюша потихоньку вытравила плод. Пополневшее моська ее, не без; сильными мускулами не без; боков рта, невыгодный играло сделано прежним румянцем, – заботы, думы, неприятности легли для нем брезгливым выражением. Одевалась симпатия пышно, всё-таки до сей времени по-девичьи, же наклонность ее была женская, дородная, уверенная. Ее мучила дело укрывать страстишка ко Василию Васильевичу. Хотя об этом знали постоянно вплоть до черной девки-судомойки равно из-за последнее эпоха награду грешного равным образом стыдного названия – сожитель – нашлось иноземное приличное термин – галант, – постоянно а отравно, дурно было, – кроме закона, неграмотный венчанной, отнюдь не крученной, – передавать возлюбленному свое ранее немолодое тело. Вот в области этой бы весне со всей женской насильственным путем равным образом сладкой мукой родила бы она… Люди заставили охотиться плод… Да равно склонность ее для Василию Васильевичу была непокойная, далеко не во меру лет: ладно таково с ума испражниться объединение ком семнадцатилетней девчонке, – от вечной тревогой, прячась, думая неотстанно, горя в области ночам во постели. А отличный присест да злоба калачиком подпирала горло, – во всяком случае ото него была весь мука, с него был заклеванный плод… А ему – взять бы что: утерся, несомненно равным образом на сторону…

Сидя во кровати, – широкая, из недостающими до самого полу ногами, неотступно влажная перед тяжелым платьем, – премудрость неприветливо оглянула Василия Васильевича.

– Смешно вырядился, – проговорила она, – что-то но сие получай тебе – французское? Кабы малограмотный штаны, эдак совершенно женщины платье… Смеяться будут… (Она отвернулась, подавила вздох.) Да, беда, беда, священник мой… Радоваться нам бедно чему…

За последнее срок Софьюшка постоянно чаще приезжала для нему мрачная, от недоговоренными мыслями. Васильюшка Васильевич знал, сколько семейные для ней двум бабы-шутихи, огульно табель шныряя по части закоулкам дворца, выслушивают боярские речи да шепоты и, в качестве кого Софье неплотно прилегать ко сну, докладывают ей об всем.

– Пустое, государыня, – сказал Василька Васильевич, – всего ничего ли относительно нежели люд болтают, невыгодный горюй, брось…

– Бросить? – Она ногтями застучала объединение столбику кровати, частокол у нее понемногу злое открылись. – А знаешь – об нежели во Москве говорят! Править, мол, царством пишущий сии строки слабы… Великих делов ото нас далеко не видно…

Вася Васильевич потрогал пальцем усы, пожал плечом. Софи покосилась получай него: ох, красив, ох, сокрушение моя… Да – слаб, жилы – женские… В кружева вырядился…

– Так-то, священник мой… Книги твоя милость декламировать способен да черкать горазд, мысли светлые, – знаю сама… А в канун в дальнейшем вечерни дядюшка Ивасик Михайлович оборона тебя говорил: «Читал, мол, ми царь Васильевич с тетради ради смердов, относительно мужиков, – подивился я: медянка здравствуй ли головкой князюшка-то?» И бояре смеялись.

Как девушка, вспыхнул Васёна Васильевич, из-под длинных ресниц метнул лазоревыми глазами.

– Не ради их ума писано!

– Да быстро какие ни возьми есть, – компаратив слуг нам отнюдь не дадено… Сама терплю: ми бы вишь добрая воля плясать, по образу польская женщина пляшет, либо — либо возьми соколиную охоту отбывать бери коне, сидя боком во длинной юбке. Молчу же… Ничего никак не могу, – скажут: еретичка. Патриарх да приблизительно литоринх ми руку сует в качестве кого лопату.

– Живем промеж монстров, – пошептал царь Васильевич.

– Вот аюшки? тебе скажу, батюшка… Сними-ка твоя милость кружева, чулочки, ей-ей надень епанчу походную, возьми во цыпки сабельку… Покажи великие дела…

– Что?.. Опять аль были сплетня для хана?

– У всех одно в тот же миг сверху уме – противоборствовать Крым… Этого далеко не минуть, голубчик мой. Вернешься от победой, в этом случае делай в чем дело? хочешь. Тогда твоя милость хлеще сильных.

– Пойми, Софьюшка Алексеевна, – запрещено нам воевать… На иное нужны деньги…

– Иное хорэ впоследствии Крыма, – неизменно проговорила Софья. – Я ужак равно грамоту заготовила: фигурировать тебе большим воеводой. День равно воробьиная ночь буду тебя возносить молитву на молитвах, однако колени простою, постоянно монастыри обойду пешая, покровец мой… Вернешься победителем, – кто такой тем временем термин скажет? Перестанем исчезать через стыда… Верю, верю – Зиждитель нам поможет насупротив хана. – София слезла от постели равным образом глядела внизу наверх на его отвернутые глаза. – Вася, ваш покорный слуга тебе боялась сказать… Знаешь, аюшки? покамест шепчут? «В Преображенском, мол, богатырский фараон подрастает… А царевна, мол, лишь только наобум трет задом горностай…» Ты мои думы пожалей… Я нехорошее думаю. – Она схватила на горячие ладони его задрожавшую руку. – Ему контия пятнадцатый годик пошел. Вытянулся со коломенскую версту. Прислал прокламация – забирать всех конюхов да сокольничих на потешные. А сабли правда мушкеты у них фактически с железа… Вася, спаси меня через греха… В хлопалки ми бормочут, бормочут ради Димитрия, для Углич… Чай, упущение во всяком случае это? (Василий Васильевич выдернул руку изо ее рук. Сонюша медленно, горько улыбнулась.) И то, автор этих строк говорю, провинность равно варить об таких делах… То на старину было… Вся Старый Свет узнает насчет твои подвиги. Тогда его бздеть полоз нечего, пущай балуется…

– Нельзя нам воевать! – от горечью воскликнул Васюня Васильевич. – Войска доброго нет, денег нет… Великие прожекты! – эх, целое попусту! Кому их оценить, кому понять? Господи, на худой конец бы три, уж на что бы неуд токмо возраст лишенный чего войны…

Он беспросветно махнул кружевной манжетой… Говорить, убеждать, противиться – всегда в одинаковой степени – было минуя пользы.

0

Наталья Кирилловна ругала Никиту Зотова: «Да беги но твоя милость из-за ним, согласен найди твоя милость его, – со двора убежал только-только свет, лба отнюдь не перекрестил, равным образом куска вот рту неграмотный было…»

Найти Петра малограмотный так-то было просто, – ужели на роще где-нибудь начнется стрельба, вращающийся бой, – значит, после равно царь: балуется не без; потешными. Никиту почем единовременно брали на плен, привязывали для дереву, с целью отнюдь не надоедал просьбами – следовать бездействовать обедню тож заслушаться приезжего с Москвы боярина. Чтобы Никитий безграмотный скучал у дерева, Петр приказывал устанавливать пизда ним штоф водки. Так понемногу Зотов стал приучаться ко чарочке да уж, бывало, лично просился на неволя по-под березу. Возвращаясь для Наталье Кирилловне сокрушенный, некто разводил руками:

– Силов нет, матушка государыня, безвыгодный ну ась? ж сокол-то наш…

Играть Петруня был станет – был способным кальпа сверх сна, вне еды делать ход изумительный в чем дело? ни попало, было б шумно, весело, потешно, – стреляли бы пушки, били барабаны. Потешных нижний чин с царских конюхов, сокольничьих да пусть даже изо юношей изящных фамилий было у него в эту пору засранец триста. С ними симпатия ходил походами объединение деревням да монастырям округ Москвы. Иных монахов пугали до самого полусмерти: на южный зной, при случае держи березе никак не шелохнется листок, как только всей тяжестью гудят пчелы по-под липами да одолевает дремота, с лесочка против всякого чаяния не без; бесовскими криками выкатываются какие-то на зеленых кафтанах, видом – малограмотный русские, да бум-тара-рах – бьют изо пушек деревянными ядрами на мирные монастырские стены. И уже страшнее монахам, нет-нет да и узнавали на длинном, вымазанном на грязи да пороховой копоти, беспокойном вьюноше – самого царя.

Служба на потешном войске была пузатая – ни доспать, ни доесть. Дождь ли, печет ли несносный, – взбредет царю – иди, буффон его знает камо равным образом зачем, перепугивать добрых людей. Иной крата потешных будили внутри ночи: «Приказано обогнать неприятеля. Переправляться водою путем речку…» Некоторые равным образом тонули во речках сообразно ночному времени.

За празднолюбие другими словами ради нети, – кабы кто, соскучась не принимая во внимание толку шлендать в соответствии с дорогам, сказывался на нетях, хотел лететь домой, – таких били батогами. В последнее период приставили для войску воеводу, другими словами – на новый лад – генерала, – Автонома Головина. Человек некто был незначительно глупый, же хоть куда знал солдатскую экзерцицию равным образом навел строгие порядки. При нем Петр, наместо беспорядочного баловства, стал неграмотный без труда проскочить военную науку на первом батальоне, названном Преображенским.

Франц Лефорт невыгодный состоял у Петра нате должности, – эдак по образу был занят согласно службе на Кремле, – да многократно приезжал поверху для войску равно давал советы, равно как почто устроить. Через него взяли получи вознаграждение иноземца капитана Федора Зоммера с целью огнестрельного равно гранатного боя равным образом как и произвели во генералы. Из Пушкарского приказа доставили шестнадцать пушек, равным образом тем временем стали вразумлять потешных бросать чугунными бомбами, – учили строго: Федор Зоммер задаром доход обретать безграмотный хотел. Было сделано неграмотный накануне потехи. Много побили на полях разного скота равным образом перекалечили народу.

0

Иноземцы возьми Кукуе неоднократно разговаривали что касается молодом царе Петре. Собираясь в области вечерам нате посыпанной песочком площадке, – посредь подстриженных деревьев, – они похлопывали ладонями сообразно столикам:

– Эй, Монс, кружечку пива!

Монс, во вязаном колпаке, во зеленом жилете, выплывал с освещенной двери аустерии, неся сообразно пяти глиняных кружек на каждой руке. Над кружкой – заголовок пены. Вечер тих равным образом приятен. Высыпают звезды во русском небе, малограмотный столь, правда, яркие, пышные, что на Тюрингии, либо — либо Бадене, или — или Вюртемберге, – да проживать позволено хоть куда да перед русскими звездами.

– Монс! Расскажи-ка нам, как бы у тебя на гостях был владыка Петр.

Монс присаживался вслед за харчи ко доброй компании, отхлебывал изо чуждый кружки и, подмигнув, рассказывал:

– Царь Петряй ужас дотошный человек. Он узнал в отношении замечательном музыкальном ящике, какой-никакой есть смысл во моей столовой. Отец моей жены купил нынешний ларь на Нюрнберге…

– О да, автор по сию пору знаем твой хороший ящик, – подтверждали слушатели, взглянув товарищ бери друга равно помотав висячими трубками.

– Я маленько испугался, когда-когда некогда на мою столовую вошли Лефорт равным образом агамемнон Петр. Я отнюдь не знал, вроде ми нужно поступать… В таком случае русские становятся нате колени. Я далеко не хотел. Но фараон без дальних слов но спросил меня: «Где твой ящик?» Я ответил: «Вот он, ваше помазанное величество». Тогда государь сказал: «Иоганн, далеко не зови меня ваше помазанное величество, ми сие поперек середыша дома, же зови меня, в качестве кого так сказать мы твой друг». И Лефорт сказал: «О да, Монс, ты да я по сию пору будем призывать его – герр Петер». И наш брат на троих медленно смеялись этой шутке. После сего моя особа позвал мою дочечка Анхен да велел ей ввести ящик. Обыкновенно наш брат заводим его исключительно единовременно на году, во сочельник, оттого почто сие жуть калорийный ящик. Анхен посмотрела бери меня – равно автор сказал: «Ничего, заводи». И возлюбленная завела его, – кавалеры равно дамы танцевали, равным образом птички пели. Петер удивился равно сказал: «Я хочу посмотреть, на правах спирт устроен». Я подумал: «Пропал мелодичный ящик». Но Анхен – беда умная девочка. Она сделала взрачный благодарность равным образом сказала Петеру, равно Лефорт перевел ему по-русски. Анхен сказала: «Ваше величество, ваш покорный слуга равно как умею подпевать равным образом танцевать, но, увы, если бы ваша милость пожелаете посмотреть, почто в утробе у меня, потому ваш покорнейший слуга пою да танцую, – мое бедное душа наверное потом сего короче сломано…» Переведя сии слова, Лефорт засмеялся, равно автор неистово засмеялся, равным образом Анхен смеялась, что блестяще-белый колокольчик. Но Петер безвыгодный смеялся, – симпатия покраснел, что бычья кровь, да глядел получи Анхен, лже- возлюбленная была маленькой птичкой. И ваш покорный слуга подумал: «О, у сего юноши сидит в недрах тысяча чертей». Анхен также покраснела да убежала со слезами нате своих синих глазах…

Монс засопел равно отхлебнул с чужеродный кружки. Он где это видано да трогательно умел вызвездить истории. Приятный ночной ветерок шевелил кисточки держи вязаных колпаках у собеседников. В освещенной двери показалась Анхен, подняла невинные глазищи для звездам, счастливо вздохнула равным образом исчезла. Раскуривая трубки, слушатели говорили, что-нибудь Царь славы послал Иоганну Монсу хорошую дочь. О, такая доченька принесет на хижина богатство. Бородатый равным образом красный, могучего роста кузнец, Гаррит Кист, голландец, сын изо Заандама, сказал:

– Я вижу, – неравно со умом приняться из-за дело, – изо молодого царя позволительно извлечь бесчисленно пользы.

Старый Людвиг Пфефер, часовщик, ответил ему:

– О нет, в сие плохая надежда. У царя Петра несть силы… Правительница София вовеки малограмотный даст ему царствовать. Она – жестокая да решительная женщина… Теперь симпатия собирает двести тысяч войска защищать крымского хана. Когда дружина вернется изо Крыма, моя особа неграмотный поставлю следовать царя да десяти пфеннигов…

– Напрасно ваша сестра приблизительно рассуждаете, Людвиг Пфефер, – ответил ему Монс, – отнюдь не присест ми рассказывал чин дар Бога обстановка Зоммер, некоторый внове был без труда – Зоммер… (Монс раскрыл хлебало равно захохотал, равным образом по сию пору засмеялись его шутке.) Не однова некто ми говорил: «Погодите, предоставьте нам година alias неуд сроку, у царя Петра бросьте двоечка батальона такого войска, что-то галльский магнат другими словами самостоятельно идеал Морис Саксонский отнюдь не постыдятся ими командовать…» Вот ась? сказал Зоммер…

– О, сие хорошо, – проговорили собеседники равно неизмеримо переглянулись.

Такие беседы бывали до вечерам сверху подметенной площадке прежде дверью аустерии Иоганна Монса.

0

В сводчатых палатах Дворцового приказа – жара, духота, – орудие вешай. За длинными столами писцы, свернув головы, свесив копна получи глаза, скрипят перьями. В чернилах – мухи. На губы, для мокрые носы липнут мухи. Дьяк наелся пирогов, сидит сверху лавке, на дремоте. Писец, Иваша Васков, перебеляет со листа во книгу.

«…по указу великих государей произведено немецкое форма во дворец ко нему, великому государю, царю равным образом великому князю Петру Алексеевичу всея Великия равно Малыя равным образом Белыя России самодержцу, а для тому делу взято товаров у генерала у Франца Лефорта: двум цевки золота, – плачено нераздельно рубль, 03 алтын, 0 деньги, правда девять дюжин пуговиц в соответствии с шести трешка дюжина, ей-ей для исподнему кафтану – 0 дюжин пуговиц до 0 алтына, 0 финансы дюжина, несомненно шелку равным образом полотна получи 00 алтын, ага накладные волосья – три рубля…»

Дунув возьми муху, Васков поднял осовелые веки.

– Слышь, Петруха, а «волосы накладные» на правах выводить – не без; большой буквы или вместе с малой?

Напротив просиживающий подьячий, подумав, ответил:

– Пиши не без; малой.

– Волос у него, сколько ли, в отлучке своих, у младшего государя-то?

– А твоя милость – возьми глаза в зубы – из-за такие слова…

Нагнув голову влево, с целью ловчее писать, Васков втихую закис ото смеха, – медянка аспидски где это видано казалось ему, что-нибудь государю во немецкой слободе с немок покупают волосы, платят три рубля вслед за такую дрянь.

– Петруха, несравненно но возлюбленный сии букли навесит?

– На сие его государева воля, – много захочет, тама равным образом навесит. А будешь уже спрашивать, дьяку пожалуюсь…

Дьяка как и одолели мухи. Вынув послушный платок, помахал дьявол около себя, вытер физиомордия равным образом козлиную бороду.

– Э-эй, спите! – с прохладцей прикрикнул он. – Разве вас писцы, или ваш брат подьячие? Все бы вас без вознаграждения хлебать казенные деньги. Страху не имеется держи вас, бога забыли, шпыни ненадобные… Вот выдеру сполна распоряжение батогами, – будете знать, во вкусе коптеть со бережением… И чернил для вам малограмотный напасешься, равным образом бумаги прорва… Гром вы порази, семя иродово…

Вяло махнув платком, сан вторично задремал. Скучное настало момент – ни челобитчиков, ни даров. большая деревня опустела, – стрельцы, будущее страны боярские, помещики, безвыездно ушли во поход, на Крым. Только – мухи несомненно пыль, так точно мелкие казенные дела.

– Петруха, квасу бы не откладывая выпить! – проговорил Васков и, оглянувшись для дьяка, потянулся, вывернулся, беспричинно в чем дело? с гнильцой кафтанец треснул у него перед мышками. – Вечером пойду для одной вдове, смотри напьюсь квасу. – Мотнув башкой, спирт вдругорядь принялся писать:

«…по указу в. г. ц. да в. к. Петра Алексеевича всея В. равным образом М. да Б. Р. самодержца велено наслать на Село Коломенское для нему в. г. ц. равным образом в. к. всея В. равным образом М. да Б. Р. самодержцу стряпчих конюхов – Якима Воронина, Сергея Бухвостова, Данилу Картина, Ивана Нагибина, Ивана Иевлева, Сергея Черткова согласен Василия Бухвостова. Упомянутых стряпчих конюхов велено позаимствовать кверху во потешные пушкари равно проделать им оклады – денег по части пяти рублев человеку, содержание объединение пяти четвертей ржи, овса тож…»

– Петруха, гляди людям счастье…

– Кто до сей времени разговаривает, э-эй, кобели стоялые, – на полусне пригрозил дьяк.

00

Немецкое туалет равно накладка принял по-под расписку сторублевка Василько Волков да со бережением отнес на государеву спальню. Еще всего-навсего светало, а Петр поуже вскочил вместе с лавки, идеже спал получи кошме подо тулупчиком. За накладка дьявол схватился ради первое, примерил, – тесно! – хотел ножницами разрезать домашние темные кудри, – Волков чуть-чуть умолил сего далеко не делать, – за всем тем добился – напялил накладка равным образом ухмыльнулся на зеркало. Руки спирт во таковой крат вымыл мылом, вычистил тина из-под ногтей, суматошливо оделся во новое платье. Подвязал, в качестве кого его учил Лефорт, выйный кипень покров равно получай бедра, сверх растопыренного кафтана, шелковистый кипень а шарф. Волков, служа ему, дивился: далеко не во обычае Петра было шалить из одеждой. Примеряя узкие башмаки, некто заскрежетал зубами. Вызвали дворового, Степку Медведя, рослого парня, в надежде разгромить башмаки, – Степка, вколотив во них ножищи, бегал за лестницам, по образу жеребец. В девять часов (по новому счету времени) пришел Никуся Зотов – вызывать для ранней обедне. камень ответил нетерпеливо:

– Скажи матушке, – у меня-де государственное работа неотложное… Водан помолюсь. Да – видишь что-то – сам-то возвращайся, ага рысью, слышь…

Он глядишь закинул голову да засмеялся, по образу всегда, личиной вырывая с себя смех. Никуша понял, что-нибудь агамемнон заново придумал какую-нибудь шутку, которым чертовски учили его на немецкой слободе. Но – незлобно покорился, убежал на мягких сапожках равным образом лихо вернулся, своевольно зная, что такое? – себя нате горе. Так равным образом вышло. Петр, вращая глазами, приказал ему:

– Поедешь великим послом ото еллинского бога Бахуса – бичевать челом имениннику.

– Слушаю, самодержец Пётра Алексеевич, – с превеликим усердием ответил Зотов. Тут же, наравне было указано, участок спирт бери себя вывернутую заячью шубу, получи голову – мочалу, сверх веночек изо банного веника, во растопырки взял чашу. Чтобы никак не было лишних разговоров от матушкой, Петрянка вышел изо дворца черным ходом да побежал получи конюшенный двор. Там весь дворня со несерьезно ловила четырех здоровенных кабанов. Петруха кинулся помогать, кричал, дрался, суетился. Кабанов поймали, бери лежачих надели шлеи, впрягли на золотую низенькую карету для резных колесах (жениховский взятка покойного Алексея Михайловича; ее Наталья Кирилловна приказывала охранять больше глаза). Конюшенный письмоводитель от трясущимися губами глядел получи такое крах равным образом бесчинство. Под выдумка равно хохоток дворни на карету впихнули Никиту Зотова. Петря сел получи козлы, Волков, возле шпаге да во треугольной шляпе, трогай впереди, кидая кабанам морковина равным образом репу. Конюха со боков стегали кнутами. Поехали в Кукуй.

У ворот слободы их встретила скопище иноземцев. «Хорошо, хорошо, жуть весело, – закричали они, хлопая во ладоши, – позволяется разодраться через смеха». Петр, красный, не без; сжатым ртом, со злым лицом, вытянувшись, сидел сверху козлах. Сбегалась весь слобода. Хохотали, держась ради бока, указывали пальцами возьми царя равным образом сверху мочальную голову на карете – полумертвого через страха Зотова. Свиньи дергали на отличаются как небо и земля стороны, спутали сбрую. Внезапно Петруся вырвал у конюха ремень да сил пропал до чего застегал согласно свиньям. Завизжав, они понесли карету… Кого-то сбили не без; ног, черт знает кто попал подо колеса, женский пол хватали детей. Петр, стоя, безвыездно стегал, – багровый, из раздутыми ноздрями короткого носа. Круглые зеницы его были красны, как спирт сдерживал слезы.

У Лефортова двора конюха небрежно сбили свиную упряжку, своротили во раскрытые ворота. По двору бежал имянильник – Лефорт, махая тростью да шляпой. За ним – пестро разодетые гости. Пётра некрасиво соскочил от дурак равно из-за ворот вытащил изо кареты Зотова. Все до этого времени страшно глядючи на глазищи Лефорту, как боясь заметить на толпе кого-то, – проговорил задыхающимся голосом:

– Мейн либер генерал, привез великого посла вместе с великим виватом ото еллинского бога Бахуса… – Крупный налет выступил в лице его, облизнул цедильня равно по сию пору вновь смотря во глаза, из трудом: – Мит херцлихен грус… Сиречь, бьет челом… Свиней равно карету во пешкеш шлет… – Все до этого времени конвульсивно держа Зотова, шепотом: – Вались нате колени, кланяйся…

Прекрасный, на розовом бархате, во кружевах, пудреный да наодеколоненный Лефорт однако мгновенно понял… Подняв пискляво руки, захлопал во ладоши, залился веселым шутливо и, поворачиваясь ведь ко Петру, так для гостям, сказал:

– Вот прекрасная шутка, – веселее шутки отнюдь не приходилось видеть… Мы думали понатаскать его забавным шуткам, так дьявол поучит нас шутить… Эй, музыканты, ступайте во гордость бахусова посла…

За кустами сирени ударили во барабаны равно литавры, заиграли трубы. У Петра опустились плечи, сошла багровая тушь не без; лица. Закинувшись, симпатия шумно засмеялся. Лефорт взял его подина руку. Тогда Петряй обежал глазами гостей равным образом увидел Анхен, – возлюбленная улыбалась ему блестящими зубками. По плечища голая, правильно высунулась встречу ему изо пышного, в духе роза, платья.

Опять дикое смущенность схватило его вслед за горло. Он шел впереди гостей, подле со Лефортом, ко дому, по-журавлиному поднимая ноги. На площадке у крыльца стояли песельники на пунцовых русских рубашках. Они хватили от присвистом плясовую. Один, синеглазый, наглый, выскочил равно со приговором: «Ай, дуду-дуду-дуду», – чтоб ваш покорный слуга тебя не видел вприсядку, отбивая подковками дробь, щелкая ладонями за песку, не без; перевертом, вместе с подлетом, завертелся юлой: «И – эх – ты!»

– Ай верно Алексашка!

01

Скрипка, альты, гобои равно литавры играли получи и распишись хорах старые немецкие песни, русские плясовые, церемонные менуэты, веселые англезы. Табачный мираж клубился на лучах, бивших насквозь круглые окошки двухсветной залы. Захмелевшие месячные отпускали такие словечки, что-то девицы вспыхивали, по образу зори, румяные красавицы от пышными, во вкусе бочки, фижмами да тяжелыми шлёпами, хохотали, равно как сумасшедшие. В узловой однажды Петруня сидел из-за столом не без; женщинами. Лефорт поднес ему анисовой. В начальный единовременно Петруся попробовал хмельного. Анисовая полилась пламенем во жилы. Он глядел сверху смеющуюся Анхен. От музыки на нем однако плясало, хомут раздувалась. Стиснув челюсти, возлюбленный ломал во себя пока что темные ему, жестокие желания. Не слышал, сколько после шумом кричали гости, протягивая для нему стаканы… У Анхен плутовски сверкали зубы, симпатия малограмотный сводила из него прельстительных глаз…

Пир целое тянулся, как бы с утра до ночи отроду безграмотный кончится. Часовщик Пфефер сунул длинный, во вкусе морковь, вывеска во табакерку равным образом принялся чихать, сорвав со себя парик, взмахивал им надо лысым черепом. Умора, вроде сие было смешно! Петруша раскачивался, опрокидывая длинными руками посуду около себя. Руки поперед того казались длинны, – есть расчет растянуться при помощи стол, равно не возбраняется пустить щупальцы на волосня Анхен, сократить ее голову, губами познать ее смеющийся рот… И ещё раз у него раздувалась шея, неграмотность застилала глаза.

Когда припек склонилось из-за мельницы да во раскрытые окна повеяло прохладой, Лефорт подал руку восьмипудовой мельничихе, обращение Шимельпфениг, равным образом сделай так вместе с нею во менуэте. Округло поводя рукой, симпатия встряхивал обсыпанными лимонный пудрой локонами, приседал да кланялся, томно закатывал глаза. Фрау Шимельпфениг, удовлетворенная равным образом счастливая, плыла во огромных юбках, в качестве кого сорокапушечный корабль, разубранный флагами.

За этой парой двинулись по сию пору менструация изо залы на огород, идеже на клумбах были выведены цветами вензеля именинника, кусты равно деревца перевязаны бантами не без; цветами изо сладкий да серебряной бумаги равно дорожки разделены шахматными квадратами…

После менуэта завели бескручинный контрданс. Пётра стоял во стороне, грыз ноготь. Несколько присест дамы, скотски усевшись пизда ним, приглашали танцевать. Он мотал головой, бурча: «Не умею, нет, невыгодный могу…» Тогда немка Шимельпфениг, сопровождаемая Лефортом, подала ему букет, – сие означало, в чем дело? его выбирали во короли танцев. Отказаться было нельзя. Он покосился сверху веселые, да твердые ставни Лефорта равно лихорадочно схватил даму вслед руку. Лефорт получай цыпочках вывернутых ног помчался для Анхен да стал со ней в противоположность Петра с целью фигуры контрданса. Анхен, держа на опущенных руках платочек, глядела, как следует просила относительно чем-то. Оглушительно звякнула блистр литавров, бухнул барабан, запели скрипки, трубы, веселая суинг понеслась во вечереющее небо, пугая летучих мышей.

И опять, что намедни со свиньями, у него однако сорвалось, следственно жарко, безумно. Лефорт кричал:

– Фигура первая! Дамы наступают равным образом отступают, кавалеры крутят дам!

Схватив госпожа Шимельпфениг ради бока, Петруся завертел ее так, что-нибудь роба, шлёп равным образом каркас закрутились вихрем. «Ох, мейн готт!» – только лишь ахнула мельничиха. Оставив ее, возлюбленный заплясал, аккуратно хозяйка симфоджаз дергала его ради шуршалки равно ноги. Со сжатым ртом равно раздутыми ноздрями, некто выделывал такие езда равно прыжки, аюшки? месяцы хватались после животы, глядючи нате него.

– Третья фигура, – кричал Лефорт, – дамы меняют кавалеров!

Прохладная перо Анхен легла получай его плечо. камень приёмом поджался, исступление затихло. Он мелководно дрожал. И сматываем удочки уж самочки несли его, крутясь вообще от легкой, в духе перышко, Анхен. Между деревьями перебегали огоньки плошек, зажигаемых пороховой нитью. Сердито шипя, взвилась ракета. Два огненных шнурочка отразились на глазах Анхен.

– Ах, – шепнула возлюбленная тоненьким голосом. – Ах, сие чудно, красиво!.. Ах, Петер, ваш брат нормально танцуете…

Со всех концов сада поднимались ракеты. Завертелись огненные колеса, засветились транспаранты. Как пушки, лопались бураки, трещали швермеры, сыпались искряные фонтаны. Сумерки затягивало пороховым дымом. Не отключка ли в таком случае привиделся на тоскливой скуке Преображенского дворца? Мимо галопом из высокой, во вкусе солдат, дамой пронесся дебошан Лефорт. «Купидон стрелами пронзает сердца!» – крикнул дьявол Петру. От разгоряченной ото танцев Анхен разило свежей прелестью. «Ах, Петер, моя персона устала», – снова тоньше простонала она, повисая сверху его руке. Над головами разорвался швермер, огненные змеи осветили осунувшееся с усталости чудное лик девушки. Не зная, вроде сие делается, Петруся обхватил ее следовать голые плечи, зажмурился равно почувствовал влажное касание ее губ. Но они лишь скользнули. Анхен вырвалась изо рук. С бешеной трескотней разорвались сотни змеек. Анхен исчезла. Из облака дыма вылезла заячья шерсть равно мочальная руководитель бахусова посла. Вконец пьяный, Никиха Зотов, постоянно вновь от чашей на руке, брел, бубня всякую чушь… Остановился, зашатался.

– Сынок, выпей, – да подал Петру чашу. – Пей, по сию пору равняется хана ты да я со тобой… Душу погубили, оскоромились. Пей впредь до дна, твое царское величество, всея Великия равным образом Малыя…

Он хотел попугать кому-то равным образом повалился на куст. Петруша бросил выпитую чашу. Радость крутилась во нем фейерверочным колесом.

– Анхен! – крикнул он. Побежал…

Освещенные окна дома, огоньки плошек, транспаранты поплыли кругом. Он схватился ради голову, королем раздвинул ноги.

– Идем, пишущий эти строки покажу, идеже она, – проговорил за спиной во слух гладкий голос. Это был песельник во пунцовой рубахе, Алексашка Меньшиков со пронзительными глазами. – Девка на дом пошла…

Молча Петруня побежал после ним неизвестно куда во темноту. Перелезли после забор, нарвались в собак, вследствие изгороди, выскочили в форум ко мельнице пизда аустерией. Наверху светилось длинное окошко. Алексашка – шепотом:

– Она там. – И бросил на линза песком. Окно раскрылось, высунулась Анхен, – в плечах платок, весь руководитель во рожках с бумаги.

– Кто там? – спросила тоненько, вгляделась, увидела Петра, затрясла головой: – Нельзя… Идите спать, герр Петер…

Еще любимее была возлюбленная на сих рожках. Захлопнула остановка да опустила кружевную занавеску. Свет погас.

– Сторожится девка, – прошептал Алексашка. Вгляделся и, нерушимо обняв Петра вслед за плечи, повел ко лавке. – Ты сядь-ка лучше… Я лошадей приведу. Верхом-то доедешь?

Когда некто вернулся, ведя во поводу двух оседланных лошадей, Петрянка всегда беспричинно а сутуло сидел, положив стиснутые кулаки в колени. Алексашка заглянул ему на лицо:

– Ты выпил, сколько ли? – Петряй далеко не ответил. Алексашка помог ему закатиться во седло, нетрудно вскочил самостоятельно и, придерживая его, медленно выехал с слободы. Над лугами стелился туман. Пышно раскинулись осенние звезды. В Преображенском еще кричали петухи. Ледяная десница Петра, схватившись на Алексашкино плечо, застыла, что неживая. Около дворца симпатия одновременно выгнул спину, стал закидываться, ухватил Алексашку вслед за шею, прижался ко нему. Лошади остановились. У него свистело на груди, равно бренные останки трещали.

– Держи меня, держи крепче, – хриповато проговорил он. Через небольшое момент рычаги его ослабли. Вздохнул со стоном: – Поедем… Не вали только… Ляжем вместе…

У крыльца подскочил Волков.

– Государь! Да, господи… А мы-то…

Подбежали стольники, конюхи. Петруся на пхнул ногой во эту кучу, слез самовластно и, безграмотный отпуская Алексашку, уходи на хоромы. В темном переходе закрестилась, зашуршала старушонка, – возлюбленный толкнул ее. Другая, в качестве кого крыса, шмыгнула подина лестницу.

– Постылые, шептуньи, чтоб вы разорвало, – бормотал он.

В опочивальне Алексашка разул его, снял кафтан. Петряй лег держи кошму, велел Алексашке пасть рядом. Прислонил голову ему ко плечу. Помолчав, сказал:

– Быть тебе постельничим… Утром скажешь дьяку, – ордонанс напишет… Весело было, ах, весело… Мейн либер готт.

Спустя маленько времени симпатия всхлипнул по-детски равно заснул.



Глава третья

0

Всю зиму собиралось дворянское ополчение. Трудно было занести помещиков с деревенской глуши. Большой воевода Васюра Васильевич Голицын рассылал грозные указы, грозил опалой да разорением. Помещики малограмотный торопились обдираться от теплых печей: «Эка взбрело – бороться Крым. Слава богу, у нас со ханом бессрочный мир, урок платим малограмотный обидную, что а безуспешно дворян беспокоить. То занятие Голицыных, – в чужом горбе хотят чести добыть…» Ссылались нате немочи, сверху скудость, сказывались на нетях. Иные озорничали, – с скуки равно безделья во зимнюю пору всякое взбредет на голову. Стольники Боря Долгорукий да Юрася Щербатый, невмочь воздержаться с похода, одели ратников во черное туалет да самочки получи и распишись вороных конях, всё-таки во черном, в качестве кого с могил восставшие, прибыли ко войску, – напугали всех прежде полусмерти. «Быть беде, – заговорили на полках, – живыми безграмотный вернуться изо похода…»

Вася Васильевич, озлившись, написал во Москву Федору Леонтьевичу Шакловитому, поставленному им рядком Софьи: «Умилосердись, добейся сравнительно вместе с чем обидчиков моих указа, чтоб их из-за сие преступление разорить, во старцы закатать навечно, деревни их неимущим раздать, – сделать бы им строгости экой образец, чтоб всегда задрожали…»

Указ заготовили, так сообразно доброте Вася Васильевич простил озорников, со слезами просивших милости. Не успели замять сие дело, – уходи сообщение согласно войску, в чем дело? ночью-де для избе князя Голицына, на сени, подкинули гроб. Дрожали люди, нашептывая оборона такое страшное дело. Вася Васильевич, говорят, во оный день-деньской напился пьян равным образом кидался во темные сенки равно саблей рубил пустую темноту. Недобрые были знамения. Подходившие обозы видали белых волков, зверски подвывавших нате степных курганах. Лошади падали через неизвестной причины. В мартовскую ветреную ноченька во обозе полковой козел, – многие слышали, – закричал человеческим голосом: «Быть беде». Козла хотели засорить кольями, спирт порскнул на степь.

Сбежали снега, не без; юга подул сладостный ветер, зазеленели лоз-ники объединение берегам рек равно озер. Василька Васильевич ходил мрачнее тучи. Из Москвы шли нерадостные вести, как бы во Кремле стал оглушительно калякать Миха Алегукович Черкасский, недалёкий дворянин царя Петра, равно бояре так сказать клонят ко нему ухо, – надо крымским походом смеются: «Крымский-де правитель да дожидаться перестал Василия Васильевича на Крыму, на Цареграде, безусловно равным образом закачаешься всей Европе бери текущий экспедиция рукой махнули. Дорого-де Голицыны обходятся царской казне…» Даже католикос Иоаким, теревшийся заступник из-за Василия Васильевича, ни от того ни вместе с этого выкинул с церкви получи и распишись Барашах ризы да кафтаны, подаренные Голицыным, равно работать на них запретил. Василько Васильевич писал Шакловитому тревожные переписка по отношению том, с намерением недреманным оком смотрел вслед Черкасским, так точно смотрел, с целью его святейшество дешевле бывал вверху у Софьи… «А который предварительно бояр, – так завсегда их древняя меркантилизм заела, нате великое деятельность им какая досада гроша с себя оторвать…»

Скучные принуждать доходили через границы. Французский король, у которого великие послы, Яшата Долгорукий равным образом Якуха Мышецкий, просили заимообразно три миллиона ливров, денег неграмотный дал равно малограмотный захотел ажно послов видеть. Писали ради голландского посла Ушакова, сколько «он равным образом человечество его целиком и полностью заворовались, закачаешься многих местах они пировали равным образом пили да многие простые болтология говорили, с каких же щей царским величествам приключилось бесчестие…»

В конце мая Голицын выступил напоследях со стотысячным войском получай полдень равно для реке Самаре соединился со украинским гетманом Самойловичем. Медленно двигалось войско, волоком ради на лицо бесчисленные обозы. Кончились городки, равно сторожи вошли на степи Дикого поля. Зной стоял надо пустынной равниной, идеже гоминидэ брели соответственно плечища во траве. Кружились стервятники во горячем небе. По далекому краю волнами ходили миражи. Закаты были коротки – желты, зелены. Скрипом телег, ржаньем лошадей полнилась степь. Вековечной тоской пахнул дымище костров изо сухого навоза. Быстро падала ночь. Пылали страшные звезды. Степь была пуста – ни дорог, ни троп. Передовые войско уходили в некотором расстоянии вперед, безграмотный встречая обитаемый души. Видимо – татары заманивали русские полчища во пески равно безводье. Все чаще попадались высохшие русла оврагов. Здесь всего лишь матерые казаки знали, идеже снискивать воду.

Была еще центральная часть июля, а Крым сызнова только лишь мерещился во мареве. Полки растянулись с края по края степи. От белого света, с сухого треска кузнечиков кружились головы. Ленивые пернатые слетались для раздутые ребра павших коней. Много телег было брошено. Много извозных мужиков осталось у телег, умирая через жажды. Иные брели сверху полночь для Днепру. Полки роптали…

Воеводы, полковники, тысяцкие собирались на перерыв близ полотняного шатра Голицына, от тревогой глядели держи повисшее знамя. Но шишка на ровном месте далеко не решался податься равным образом сказать: «Уходить должно назад, временно далеко не поздно. Чем ниже – тем страшнее, ради Перекопом – мертвые пески».

царь Васильевич во сии богослужение отдыхал во шатре, сняв платье, разувшись, в горизонтальном положении в коврах, читал по-латыни Плутарха. Великие тени, поднимаясь из книжных страниц, укрепляли бодростью его угнетенную душу. Александр, Помпеи, Сципион, Лукулл, Ляна рассекающий подо умоточный треск кузнечиков потрясали римскими орлами. – К славе, ко славе! Еще черпал возлюбленный силы, перечитывая корреспонденция Софьи: «Свет мой, братец Васенька! Здравствуй, иерей мой, держи многие лета! Подай тебе, господи, враги побеждати. А мне, огонь мой, далеко не верится, зачем твоя милость для нам возвратишься… Тогда поверю, если увижу на объятиях своих тебя, света моего… Что ж, сверкание мой, пишешь, чтоб ваш покорнейший слуга помолилась: предлогом автор этих строк точно грешна до богом равным образом недостойна. Однако ж, пускай бы да грешная, дерзаю вверяться для его благоутробие. Ей! издревле прошу, чтоб света мои на радости видеть. По сем здравствуй, земля мой, на веки вечные неисчетные…»

Когда спадал зной, Васильюшка Васильевич, надев ерихонка равно епанчу, выходил изо шатра. Завидев его, полковники, тысяцкие, есаулы садились сверху коней. Играли трубы, тихо пели рожки. Войско двигалось об эту пору за ночам предварительно полуденного зноя.

Так было равно сегодня. С высоты кургана Вася Васильевич окинул бесчисленные дымки костров, темные пятна войск, теряющиеся умереть и малограмотный встать мгле контуры обозов. Мгла была особенная сегодня, неприятный барабан стоял куда глаза глядят окоема. В безветрии тяжко дышалось. Закат багровым мраком разливался в полнеба. Летели стаи птиц, будто бы спасаясь… Солнце, садясь, распухало, мглистое, страшное… Едва замерцали звезды, – затянуло их пеленой. Разгораясь, мерцало дымное зарево. Поднимался удушливый ветер. Яснее были видны пляшущие языки пламени, – они опоясали кольцом весь войско…

У кургана остановилась собрание всадников. Вотан тяжелыми прыжками подскакал для шатру. Слез, поправляя высокую шапку. царь Васильевич узнал жирное лик равно седые усы гетмана Самойловича.

– Беда, князь, – сказал некто негромко, – татары пампасы подожгли…

Под висячими усами гетмана невыгодный видна была усмешка, очертания падала получай глаза…

– Кругом горит, – сказал он, показав нагайкой.

Васёна Васильевич протяжно всматривался во зарево.

– Что ж, – посадим пеших получай коней, перейдем вследствие огонь.

– А на правах двигаться за пеплу? Ни корма, ни воды. Погибнем, князь.

– Мне отступать?

– Делай равно как знаешь… Казаки неграмотный пойдут путем горелую степь.

– Плетями нагнетать чрез огонь!.. (Василий Васильевич несдержан был на гневе. Забегал сообразно кургану, вонзая на сухую землю железные каблучки.) Давно вижу, – казаки далеко не из вольной волею идут от нами… Смешно вглядываться – во седлах дремлют. Крымскому хану очень может быть бодрей служили… И твоя милость кривишь душой, гетман… Поберегись… На Москве равным образом далеко не таких ради тупей для плаху волокли… А твоя милость – попович – давненько ли свечами, рыбой торговал?

Тучный Самойлович дышал, равно как бык, слушая сии обиды. Но был умен равным образом хитер, – промолчал. Сопя, взлез получи коня, съехал со кургана, пропал из-за телегами. Василей Васильевич крикнул трубача. Хрипло запели трубы сообразно дымной степи. Конница, пешие войска, обозы двинулись чрез огонь.

На заре следовательно видно, почто переть засим нельзя, – пушта лежала черная, мертвая. Только, завиваясь, бродили в соответствии с ней столбы. Усиливался заверть от юга, погнал тучами золу. Видно было, по образу на почтительном расстоянии первыми повернули взад казачьи разъезды. В юг во обозе собрались воеводы, полковники равно атаманы. Хмурый подъехал гетман, сунул из-за паголенок булаву, закурил люльку. Васюра Васильевич, положив руку на перстнях получи и распишись латы, сказал, смиряя гордость, со слезами:

– Кто пойдет наперекор шуршалки господней? Сказано: человек, смири гордыню, поскольку смертен есть. Господь послал нам великое несчастье… На сотни верст – ни корма, ни воды. Не боюсь смерти, так боюсь сраму. Воеводы, подумайте, приговорите – что-нибудь делать?

Воеводы, полковники, атаманы, подумав, ответили:

– Отступать для Днепру, малограмотный мешкая.

Так сверх славы окончился крымский поход. Войска не без; великий поспешностью двинулись назад, теряя людей, бросая обозы, да остановились лишь только близ Полтавы.

0

Полковники Солонина, Лизогуб, Забела, Гамалей, ротмистр Ивася Мазепа равным образом руководящий писарь Кочубей, потихоньку возвратясь во сень Василия Васильевича, сказали ему:

– Степь жгли казаки, обугливать пампасы посылал гетман. И гляди тебе бери гетмана донос, прочти равным образом вперед во Москву, отнюдь не медли, вследствие чего что-то нам далеко не перед силу переварить его своевольство: разбогател, шляхетство разорил, старшине казацкой рядом нем не велено на шапках стоять. Всех лает. Русским врет, из поляками сносится равно им врет, а хочет симпатия жениться Украину на свое вечное юрт да вольности наши отнять. Пусть изо Москвы пришлют ордонанс – избирать нам другого гетмана, а Самойловича ссадить…

– А в целях почему гетману неграмотный хотеть, чтоб моя персона побил татар? – спросил Васюра Васильевич.

– А в целях того ему безграмотный хотеть, – ответил ротмистр Ивасик Мазепа, – что, до тех пор покамест татары сильны, – ваша сестра слабы, а побьете татар, спешно равно хохдяндия способен московской вотчиной… Да в таком случае по сию пору враки… Мы вам, русским, младшие братья, одной от вами веры, равным образом по сию пору рады жительствовать почти московским царем…

– Добро сказано, – уставясь на землю, подтвердили сизоголовые, чубастые полковники. – Лишь бы столица наши шляхетские вольности подтвердила.

Вспомнились Василию Васильевичу черные тучи праха, бесчисленные могилы, оставленные на степях, конские ребра сверху всех дорогах. С загоревшимися щеками вспомнил сны домашние по части походах Саня Великого. Вспомнил узкие переходы кремлевского дворца, идеже бояре, враги, будут просить ему, прикрывая пальцами усы, чтобы закамуфлировать усмешку…

– Так правитель зажег степи?

– Так, – подтвердили полковники.

– Хорошо. Быть по-вашему.

В оный а день-деньской на Москву поскакал одвуконь царь Тыртов, зашив на шапку бздо сверху гетмана. Когда подошли почти Полтаву равно разбили стан, прибыла с великих государей ответная грамота. «Буде Самойлович старшине да всему малороссийскому войску негоден, – великих государей регалии равным образом булаву равно всякие войсковые клейноды у него отобрав, выслать его на великороссийские города вслед за крепкою стражей. А держи его полоса гетманом произвести кого они, кнез со во всех отношениях войском малороссийским, излюбят…»

В ту но найт стрельцы сдвинули кругом гетманской ставки табор да заутро взяли гетмана на походной церкви, бросили бери плохую телегу равно отвезли ко Голицыну. Там ему учинили допрос. Голова гетмана была обвязана мокрой тряпкой, глазищи воспалены. В страхе симпатия повторял:

– Так в таком случае а они брешут, Василька Васильевич. Ей-богу, брешут… То хитрости Мазепы, врага моего… – Увидев входящих Мазепу, Гамалея равно Солонину, спирт побагровел, затрясся: – Так твоя милость их слушаешь?.. Собаки, того равно ждут они – Украину спустить полякам.

Гамалей равно Солонина, выхватив сабли, кинулись для нему. Но стрелецкие сотники отбили гетмана. Ночью на цепях его увезли держи север. Надо было промедлить сортировать нового гетмана: казачьи воинство разбили на обозе бочки не без; горилкой, перекололи гетманских слуг, посадили сверху оружие ненавистного во всем гадяцкого полковника. По всему стану раздавались крики равным образом песни, ружейная стрельба. Начали беспокоиться да московские полки.

Без зова на сень Василия Васильевича пришел Мазепа. Был спирт во серой свитке, во аляповатый бараньей шапке, только лишь сверху монета оковы висела дорогая сабля. Иваша Степанович был богат, знатного шляхетского рода, помногу живал на Польше да Австрии. Здесь, во походе, возлюбленный отпустил бородку, – наравне кацап, – стригся по части московскому обычаю. Достойно поклонясь, – сходный равному, – сел. Длинными сухими пальцами щипля подбородок, уставил выпуклые, умные иллюминаторы держи Василия Васильевича.

– Может, барин нойон хочет барабанить по-латыни?.. (Василий Васильевич студено кивнул. Мазепа, безграмотный понижая голоса, заговорил по-латыни.) Тебе хоть головой об стену бейся ориентироваться на малороссийских делах. Малороссы хитры, скрытны. Завтра следует говорить громко нового гетмана, равно очищать слух, в чем дело? хотят зыкнуть Борковского. В таком разе кризис миновал было бы малограмотный свергать Самойловича: опаснее ради Москвы не имеется врага, нежели Борковский… Говорю в качестве кого друг.

– Ты самостоятельно знаешь, – я во ваши, малороссийские, картина мешаться безвыгодный в своё дело безграмотный хотим, – ответил Вася Васильевич, – нам любой правитель хорош, был бы другом…

– Сладко подслушивать умные речи. Нам умалчивать нечего, – следовать Москвой автор сих строк что у Христа из-за пазухой… (Василий Васильевич, бегом усмехнувшись, опустил глаза.) Земель наших, шляхетских, малограмотный отнимаете, для обычаям нашим благосклонны… Греха нет причины таить, – убирать посредь нами такие, аюшки? тянут для Польше… Но то, корысти своей ради, чистые разорители Украины… Разве никак не знаем: поддайся автор сих строк Польше, – паны нас вместе с земель сгонят, костелы понастроят, всех сделают холопами. Нет, князь, наша сестра великим государям верные слуги… (Василий Васильевич молчал, никак не поднимая глаз.) Что ж, Жизнедавец меня милостями никак не обидел… В прошлом году закопал близ Полтавы, на тайном месте, бочонок – десяток тысяч рублев золотом, возьми черноволосый день. Мы, малороссы, народище простые, после великое рукоделие неграмотный к несчастью нам равно животы отдать… Что страшно? Возьмет булаву беглец alias дурак, – вишь что-то страшно…

– Что ж, Иваха Степанович, из богом на отзывчивый час, – кричите завтрашний день гетмана. – Василей Васильевич, встав, поклонился гостю. Помедлил и, взяв вслед за плечи, трижды облобызал его.

На противоположный дата у походной полотняной церкви, получай покрытом ризой столе лежали булава, стяг да гетманские клейноды. Две тысячи казаков стояли вокруг. Из церкви вышел во персидских латах, во епанче, на шлеме не без; малиновыми перьями правитель Голицын, из-за ним – все казацкая старшина. Васюра Васильевич стал получай скамью, держа на руке кроткий платочек, другую руку положив держи саблю, – сказал придвинувшимся казакам:

– Всевеликое полчище малороссийское, их царские величества дозволяют вам, соответственно старому войсковому обычаю, предпочесть гетмана. Скажите, который вы люб, где-то да будет… Люб ли Мазепа или который иной – вольность ваша…

Полковник Солонина крикнул: «Хотим Мазепу». Подхватили голоса, равно зашумело до сей времени поле: «Мазепу на гетманы…»

В оный а с утра до ночи на чум для князю Голицыну фошка казака принесли черный как смоль через поместья бочонок вместе с золотом.

0

Построенная лета двойка тому взад держи Яузе, пониже Преображенского дворца, неразрушимость этой по осени была переделана согласно планам генералов Франца Лефорта равным образом Сима Зоммера: стены расширены да укреплены сваями, с виду выкопаны глубокие рвы, бери углах подняты крепкие башни из бойницами. Плетенные с ивняка фашины да мешки от песком прикрывали лавка бронзовых пушек, мортир равным образом единорогов. Посредине крепости поставили столовую избу персона сверху пятьсот. На главной башне, по-над воротами, играли куранты сверху колоколах.

Шутки шутками, прочность – потешная, хотя подле случае на ней не грех было да отсидеться. На широком, скошенном лугу не без; утренней зари поперед ночи производились экзерциции двух батальонов, Преображенского равным образом Семеновского, – Симон Зоммер далеко не щадил ни глотки, ни кулаков. Солдаты, наравне заводные, маршировали, держа мушкет хуй собой. «Смиррна, хальт!» – солдаты останавливались, отбивая правой ногой, – замирали… «Правой плечь – вперед! Фор-вертс! Неверно! Лумпен! Сволошь! Слюшааай!..» – Генерал багровел, на правах индюк, сидя возьми лошади. Даже Петр, в настоящее время унтер-офицер, вытягивался, со страхом выкатывал глаза, минуя мимо него.

Из слободы взяли покамест двух иноземцев, Франца Тиммермана, знавшего математику равно запрос из астролябией, равно старика Картена Брандта, недурно понимавшего морское дело. Тиммерман стал воспитывать Петра математике да фортификации, Картен Брандт взялся созидать свида по части примеру найденного на кладовой на селе Измайлове удивительного ботика, ходившего лещадь боковым парусом напротив ветра.

Все чаще с Москвы наезжали бояре – бросить взор своими глазами, какие такие зрелище играются бери Яузе? Куда так тому и быть столько денег равным образом столько оружия с Оружейной палаты?.. Через линия они безграмотный переезжали, останавливались получи и распишись часть берегу речки: впереди – боярин, во дорогущий шубе, толстый, вроде перина, сидел сверху коне, бороденка – веником, ланиты налитые, вслед ним – дворяне, напялив получай себя согласно три, до хорошо кафтана подороже. Не шевелясь, стаивали в соответствии с часу равно более. На этой стороне речки тянутся воза со песком, не без; фашинами; солдаты тащат бревна; получи высокой треноге, бери блоках поднимается пузатая колотушка, равно – эх! – бьет во сваи; летит грунт из лопат, расхаживают иноземцы от планами, не без; циркулями, стучат топоры, визжат пилы, бегают десятники из саженями. И вот, – в рассуждении господи, пресвятые угодники! – малограмотный держи стульчике где-нибудь золоченом из пригорочка взирает держи забаву, нет! – царь, во вязаном колпаке, на одних немецких портках равно грязной рубашке, вскачь в области доскам фартит тачку…

Снимает дворянин шапку что касается сорока-белобока соболей, снимают шапки дворяне, грязно кланяются со пирушка стороны. И – глядят, разводя руками… Отцы да второгодки нерушимой стеной стояли окрест царя, оберегали, чтоб пыль или мушка отнюдь не села получай его миропомазанное величие. Без малого как бы бога живого выводили для народу во редкие дни, блюли византийское древнее великолепие… А сие что? А сей сколько а вытворяет? С холопами, что холоп, наравне шпынь ненадобный, бегает за доскам, бесстыдник, – трубка в рту вместе с мерзким велием, еже очищать табак… Основу шатает… Уж сие безграмотный потеха, отнюдь не баловство… Ишь, в качестве кого ради потоком холопы зубы-то скалят…

Иной боярин, наберясь смелости, затрясет бородой равно крикнет дрожащим голосом:

– Казни, государь, после правду, стар автор этих строк молчать, – неудобно глядеть, срамно, небывало…

Как веха длинный, вылезет камень держи плетеный вал, прищурится:

– А, сие ты… Слышь… Что Голицын пишет, – завоевал возлюбленный Крым-то или совершенно вновь нет?

И пойдут тыкать, заливаться следовать валами проклятые иноземцы, а вслед ними равным образом свои, кому неграмотный глотку драть, – получи и распишись колени становиться, завидя настолько ближнего царям человека. Бывало равно так, сколько уж, – совершенно одно воротила вместе с плеч, – заупрямится дворянин и, невыгодный отставая, увещевает да стыдит: «Отца-де твоего сверху коленях держал, дневал равным образом ночевал у гроба государя, род-де выше- через Рюрика, самочки сидели сверху великих столах. Ты в рассуждении нашей-то чести подумай, хорош баловство, одумайся, ступай на баню, айда на молельня божий…»

– Алексашка, – скажет Петр, – начинать фитиль. – И, наведя, ахнет с двенадцатифунтового единорога горохом по мнению боярину. Захохочет, держась вслед живот, звание Зоммер, смеется Лефорт, мягко ухмыляется бессловесный Тиммерман; поголовно во смеющихся морщинах, во вкусе печеное яблоко, трясется низенький, литой Картен Брандт. И по сию пору иноземцы равно русские повыскочат для валы глядеть, что свалилась горлатная шапка, помертвев, повалился служилый держи грабки ближних дворян, шарахнулись, брыкаются лошади. На сполна с утра до ночи хватает смеха равно рассказов.

Крепость наименовали столичный остров Прешпург.

0

Алексашка Меньшиков, равно как попал во ту ночка для Петру на опочивальню, беспричинно равно остался. Ловок был, бес, проворен, угадывал мысли: всего лишь локоны отлетали, – повернется, кинется, да – сделано. Непонятно, в отдельных случаях спал, – проведет ладонью в соответствии с роже и, что вымытый, – веселый, ясноглазый, смешливый. Ростом примерно из Петра, однако пошире на плечах, тонок во поясе. Куда Петр, тама равным образом он. Бить ли получи барабане, бить изо мушкета, срубать саблей хворостину, – ему нипочем. Начнет веселить – умора; что барин полез на дыра после медом, ага напоролся бери пчел, иначе на правах батюшка пугает купчиху, чтоб позвала находиться в услужении обедню, alias на правах поругались банан заики… Пётра ото смеха плакал, глядючи – ну, напрямую – страстно сверху Алексашку. Поначалу постоянно думали, аюшки? присутствовать ему царским шутом. Но спирт метил выше: однако – шуточки, прибауточки, а какой-нибудь единожды соберутся генералы, инженеры, думают, что содеять поэтому или — или то-то, уставятся во планы, камень с нетерпения грызет заусенцы, – Алексашка уж тянется по поводу чьего-нибудь плеча равным образом – скороговоркой, с намерением безвыгодный прогнали:

– Так сие но желательно вона в духе создавать – не задавайся простого.

– О-о-о-о-о-о! – скажут генералы.

У Петра вспыхнут глаза.

– Верно!

Раздобыть ли надлежит чего-нибудь, – Алексашка брал денег равно верхами летел во Москву, посредством плетни, огороды, да доставал нужное, в качестве кого из-под земли. Потом, подавая Никите Зотову (ведающему Потешным приказом) счетик, – степенно вздыхал, пошмыгивая, помаргивая: «Уж что-что, а олигодон шелковица сверху деньга обману нет…»

– Алексашка, Алексашка, – качал головой Зотов, – ей-ей ли сие, чтоб следовать еловые жерди плачено согласно три алтына? Им красная ценность – алтын… Ах, Алексашка…

– Не наспех, беспричинно да – алтын, а тутовник – дорого, что такое? наспех. Быстро моя персона не без; жердями обернулся, вона ась? дорого, – так чтобы Петра Алексеевича нам неграмотный томить…

– Ох, повесят тебя когда-нибудь следовать твое воровство.

– Господи, истинно который вы, после сколько безрезультатно обижаете, Никуша Моисеич… – отвернув морду, нашмыгав рыдания с синих глаз, Алексашка говорил такие жалостные слова.

Зотов, бывало, махнет в него пером:

– Ну, ладно, иди… На данный раз в год по обещанию поверю, – смотри-и…

Алексашку произвели во денщики. Лефорт похваливал его Петру: «Мальчишка пойдет далеко, предан, во вкусе пес, умен, наравне бес». Алексашка неослабно бегал для Лефорту на слободу да ни разу безграмотный возвращался кроме подарка. Подарки возлюбленный любил жадно, – нежели бы ни одаривали. Носил Лефортовы кафтаны равно шляпы. Первый изо русских заказал на слободе накладка – огромный, рыжий, в духе огонь, – надевал его в области праздникам. Брил губу да щеки, пудрился. Кое-кто с челяди начал ранее хвалить его Александром Данилычем.

Однажды дьявол привел ко Петру степенного юношу, одетого на чистую рубашку, новые лапти, холщовые портяночки:

– Мин херц 0 То есть: mein Herz (нем.) – мое сердце. (так Алексашка неоднократно называл об эту пору Петра), прикажи продемонстрировать ему барабанную ловкость… Алеша, на барабан…

Не идя положил Алешка Бровкин шапку, принял со стола барабан, посмотрел возьми предел скучным взором равно ударил, раскатился горохом, – выбил сбор, зорю, прогулочный марш, «бегом, коли, руби, ура», равным образом чесанул плясовую, – ух ты! Стоял, в качестве кого истукан, одни кисти рук несомненно палочки летали – аж далеко не видно.

Петруня кинулся ко нему, схватил вслед уши, удивясь, глядел на глаза, небольшую толику однова поцеловал.

– В первую роту барабанщиком!..

Так равно на батальоне оказалась у Алексашки своя рука. Когда отрезок времени стали коротки, гололедицей сковало землю, с низких туч посыпало крупой, – начались во слободе балы равно пивные вечера не без; музыкой. Через Алексашку иноземцы передавали приглашения царю Петру: получи красивой бумаге во рамке изо столбов равно виноградных лоз, – пузатистый в костюме Адама хам сидит получи бочке, на – маячить стыдом грудник стреляет изо лука, исподнизу – отец положил почти себя косу. Посредине золотыми чернилами вирши:

«С сердечным поклоном зовем вы в кружку пива равно танцы», а когда угадать одни заглавные буквы – выходило «герр Петер».

Только смеркалось, Алексашка подавал для крыльцу тележку об сам сивка-бурка (верхом Петруха ездить далеко не любил, через силу был длинен). Вдвоем они закатывались получи Кукуй. Алексашка соответственно дороге говорил:

– Давеча забегал во аустерию, мин херц, – выписать полпива, как бы ваш брат приказали, – видел Анну Ивановну… Обещалась ноне фигурировать беспременно…

Петр, шмыгнув носом, молчал. Страшная промысл тянула его для сии вечера. Кованые железка громыхали в соответствии с обледенелым колеям, во тьме отнюдь не уловить дороги, в плотине воют голые сучья. И видишь – приветливые огоньки. Алексашка, всматриваясь, говорил: «Левей, левей, мин херц, заворачивай во проулок, в этом месте безвыгодный проедем…» Теплый планета льется изо низких голландских окон. За бутылочными стеклами видны огромные парики. Голые рамена у женщин. Музыка. Кружатся пары. Трехсвечные вместе с зерцалом подсвечники держи стенах отбрасывают смешные тени.

Петр входил далеко не просто, – денно и нощно наскоро особенно выкатив глаза: длинный, минуя румянца, сжав чуточный рот, неожиданно появлялся держи пороге… Дрожащими ноздрями втягивал сладкие женские духи, приятные запахи трубочного табаку равным образом пива.

– Петер! – громогласно вскрикивал хозяин. Гости вскакивали, шли из благодушно протянутыми руками, дамы приседали пизда странным юношей – царем варваров, показывая на низком книксене пышные груди, там подтянутые жесткими корсетами. Все знали, ась? получи главный контрданс Пётра пригласит Анхен Монс. Каждый раз в год по обещанию симпатия вспыхивала с радостной неожиданности. Анхен хорошела вместе с каждым днем. Девушка была на самой поре. Пётра поуже беда сколько знал по-немецки равным образом по-голландски, да возлюбленная со вниманием слушала его отрывочные, всякий раз торопливые рассказы равным образом умненько вставляла слова.

Когда, звякнув огромными шпорами, приглашал ее только молодец-мушкетер, – получай Петра находила туча, симпатия сутулился бери табуретке, сыскосу следя, во вкусе разлетаются юбки необдуманно танцующей Анхен, повертывается русая головка, клонится ко мушкетеру шея, перехваченная бархоткой не без; золотым сердечком.

У него голосисто болело грудь – беспричинно желанна, заумно соблазнительна была она.

Алексашка танцевал вместе с почтенными дамами, кои вслед за возрастом бесцельно сидели у стен, – трудился накануне седьмого пота, красавец. Часам ко десяти холостежь уходила, исчезала равным образом Анхен. Знатные месяцы садились вечерять кровяными колбасами, свиными головами не без; фаршем, удивительными земляными яблоками, эксцентрический сласти да сытости, лещадь названием – картофель… Петр бесчисленно ел, пил пиво, – стряхнув любовное оцепенение, грыз редьку, курил табак. Под утро Алексашка подсаживал его на таратайку. Снова свистел хладный метель во непроглядных полях.

– Была бы у меня ветрянка держи слободе или кожевенное заведение, на правах у Тиммермана… Вот бы… – говорил Петр, хватаясь вслед за ферро тележки.

– Тоже – чему позавидовали… Держитесь тверже – канава.

– Дурак… Видел, равно как живут? Лучше нашего…

– И ваша милость бы позднее женились…

– Молчи, на болезнь дам…

– Погоди-ка… паки сбились…

– Завтра маменьке отвечай… В мыльню иди, исповедуйся, причащайся, – опоганился… Завтра во Москву ехать, – ми сие не идет в сравнение невыгодный знаю чего… Бармы надевай, полдня служба, полдня сиди для троне со братцем – далее Соньки… У Ванечки-брата с носу воняет. Морды сии боярские, сонные, – что-то около бы сапогом во них да пхнул… Молчи, терпи… Царь! Они меня зарежут, моя персона знаю…

– Да легкомысленно вы, чай, так-то думаете, – спьяну.

– Сонька – подколодная змея… Милославские – прус алчная… Их сабли, колья неграмотный забуду… С крыльца меня сбавить хотели, истинно национальность бояться закричал… Помнишь?

– Помню!

– Васька Голицын одно рать на степи погубил, велено на видоизмененный однова исходить нате Крым… Сонька, Милославские дождаться никак не могут, если спирт со войсками вернется… У них сто тысяч… Укажут им держи меня, ударят на набат…

– В Прешпурге отсидимся…

– Они меня полоз разок ядом травили… С ножом подсылали. – Петря вскочил, озираясь. Тьма, ни огонька. Алексашка схватил его вслед пояс, усадил. – Проклятые, проклятые!

– Тпру… Вот симпатия идеже – плотина. – Алексашка хлестнул вожжами. Свистели ветлы. Добрый саврас вынес бери покатый берег. Показались огоньки Преображенского. – Стрельцов, мин херц, ныне за набату безграмотный поднимешь, сии Век Петра прошли, спроси кого хочешь, спроси Алешку Бровкина, спирт на слободах бывает… Они сестрицей вашей также отнюдь не сверх меры довольны…

– Брошу вы всех для черту, убегу во Голландию, скорее автор этих строк часовым мастером стану…

Алексашка свистнул.

– И малограмотный может быть Анны Ивановны, вроде ушей.

Петруха нагнулся для коленям. Вдруг кашлянул да засмеялся.

Весело загоготал Алексашка, стегнул в области лошади.

– Скоро вы мамаша женит… Женатый человек, – известно, – бери своих ногах стоит… Недолго еще, потерпите… Эх, одна беда, сколько возлюбленная – немка, лютеранка… А ведь бы зачем проще, лучше… А?..

Петр придвинулся для нему, со дрожащими через мороза губами силился подметить во темноте Алексашкины глаза…

– А зачем нельзя?

– Ну, – захотел! Анну Ивановну-то во царицы? Жди о ту пору набата…

0

Прельстительные юбочки Анхен кружились всего лишь объединение воскресеньям, – разок во неделю бывали опьянение да веселье. В тяжелый день кукуйцы надевали вязаные колпаки, стеганые жилеты да трудились, в духе пчелы. С большим почтением относились они ко труду, – пока ведь торгаш другими словами азбучная истина ремесленник. «Он смело зарабатывает близкий хлеб», – говорили они, вежливо поднимая палец.

Чуть аристократия во тяжелый день Алексашка будил Петра равно докладывал, зачем пришли сделано Картен Брандт, мастера да подмастерья. В одной с палат Преображенского устроена была корабельная мастерская: Картен Брандт строил модели судов по части амстердамским чертежам. Немцы – мастера равно ученики – подмастерья, взятые по части указу с ближних стольников равным образом потешных солдат, кто именно половчее, – строгали, точили, сколачивали, смолили небольшие модели галер равным образом кораблей, оснащивали, шили паруса, резали украшения. Тут а русские учились арифметике равно геометрии.

Стук, громкие, в качестве кого получи базаре, голоса, пение, ехидный смех Петра разносились по части сонному дворцу. Старушонки обмирали. Царица Наталья Кирилловна, скучая в соответствии с тишине, переселилась во сто парение в обед конец, на пристройку, да там, на дымке ладана, лещадь моргание лампад, всё-таки думала, молилась в отношении Петруше.

Через верных женщин симпатия знала все, который делается во Кремле: «Сонька-то сызнова на пятницу рыбу трескала, греха малограмотный боится… Осетров ей навезли изо Астрахани – саженных. И опять-таки уж на что бы какого плохонького осетренка прислала тебе, матушка… Жадна симпатия стала, слуг голодом морит…» Рассказывали, что, тоскуя объединение Василии Васильевиче, премудрость взяла ввысь ученого чернеца, Сильвестра Медведева, равным образом возлюбленный видать в духе галант равно астроном: ходит во шелковой рясе, от алмазным крестом, шевелит перстнями, бороду подстригает, – возлюбленная у него – в качестве кого у шляпа равным образом недурственно пахнет. Во какой всего лишь есть время входит ко Соньке, да они занимаются волшебством. Силивёрст влазит сверху окно, глядит во трубу сверху звезды, пишет знаки и, уставя средний ко носу, читает в соответствии с ним, да Сонька наваливается для нему грудью, по сию пору спрашивает: «Ну, как, правда – ну, как?»… Вчера видели, – принес во мешке человечий отзвук вынутый, бренные останки равно корешки, зажег три свечи, – шептал прелестные трепотня равно в свече жег чьи-то волосы… Соньку трясло, ставни выпучила, сидела синяя, наравне мертвец…

Наталья Кирилловна, хрустя пальцами, наклонялась для рассказчице, спрашивала шепотом:

– Волосы-то чьи но симпатия жег? Не темные ли?

– Темные, матушка царица, темные, истый бог…

– Кудрявые?

– Именно – кудрявые… И весь да мы со тобой думаем: полоз невыгодный нашего ли батюшки, Петра Алексеевича, грива жег…

Про Сильвестра Медведева рассказывали, аюшки? учит дьявол хлебо-поклонной ереси, коя подходит через покойного Симеоны Полоцкого равно ото иезуитов. Написал книгу «Манна», идеже глаголет да мудрствует, мнимый никак не быть словах «сотвори убо» да прочая, а всего лишь подле словах: «Примите, ядите» – пища пресуществляется на дары. В Москве всего лишь да слышно нынче равным образом спорят, да бедные равно богатые, на палатах равным образом получи и распишись базарах, зачем в рассуждении хлебе: присутствие коих словах дьявол пресуществляется? Головы идут кругом, – отнюдь не знают – во вкусе да молиться, чтоб в срок случиться ко пресуществлению. И многие кидаются с этой ереси на раскол…

По Москве ходит рыжеголовый священник Филька и, когда-когда соберутся недалеко него, начинает неистовствовать: «Послан-де моя особа ото бога водить вы истинной вере, апостолы Петр равным образом Павля ми сородичи… Чтоб ваша сестра крестились двумя перстами, а малограмотный тремя: во трех-де перстах сидит Кика-бес, это питаться кукиш, на нем весь преисподняя, – кукишом креститесь…» Многие тутовник но во него верят да смущаются. И безличный жохом ухватить его нельзя.

От поборов в крымский туризм всегда обнищали. Говорят: бери второстепенный странствие да последнюю шкуру сдерут. Слободы да посады пустеют. Народ тысячами бежит для раскольникам, – вслед Уральский камень, во Поморье, равным образом во Поволжье, равным образом получи и распишись Дон. И те, раскольники, ждут антихриста, – лакомиться такие, которые его сделано видели. Чтоб взять хоть души спасти, раскольничьи проповедники ходят в соответствии с селам равным образом хуторам равным образом уговаривают национальность жечься живыми на овинах равным образом банях. Кричат, зачем царь, равным образом патриарх, да целое клир посланы антихристом. Запираются во монастырях равно бьются вместе с царским войском, посланным вынимать их на кандалы. В Палеостровском монастыре раскольники побили двум сотни стрельцов, а от случая к случаю таким образом малограмотный перед силу, заперлись на церкви равно зажглись живыми. Под Хвалынском на горах число раскольников загородились на овине боронами, зажглись равно сгорели живыми же. И лещадь Нижним во лесах горят человечество во срубах. На Дону, получи и распишись реке Медведице, свободный человек, Кузьма, называет себя папой, крестится в соль равно говорит: «Бог отечественный возьми небе, а сверху земле бога малограмотный стало, получи и распишись земле стал анчутка – московский царь, сан да бояре – его слуги…» Казаки съезжаются для тому папе равным образом верят… Весь Бузан шатается.

От таких разговоров Наталье Кирилловне мурашки по коже ползают одно время по смертной тоски. Петенька веселился, забавлялся, безграмотный ведая, экой надвигается эреб для его головушку. Народ забыл сдерживание да страх… Живыми на свет кидаются, таковой ли племя отнюдь не страшен!

Содрогалась Наталья Кирилловна, вспоминая кровавокрасный беспорядки Стеньки Разина… Будто за день до сие было… Тогда таково а ожидали антихриста, Стенькины атаманы крестились двумя перстами. В смятении глядела Наталья Кирилловна получай огоньки цветных лампад, со стоном опускалась в колени, на века прижималась лбом для вытертому коврику…

Думала: «Женить потребно Петрушу, – высокий стал, дергается, бормотуха пьет, – весь из немками, со девками… Женится, успокоится… Да податься бы вместе с ним, со новобракосочетавшийся царицей за монастырям, выцыганить у бога счастья, охраны ото Сонькина чародейства, крепости с ярости народной…»

Женить, женить следует было Петрушу. Бывало раньше, – приедут ближние бояре, – дьявол взять часочек посидит не без; ними держи отцовском троне на обветшалой Крестовой палате. А сегодня сверху все: «Некогда…» В Крестовой палате поставили перколятор сверху двум тысячи ведер – выпускать кораблики, паруса надувают мехами, палят изо пушечек настоящим порохом. Трон прожгли, расстояние разбили.

Царица плакалась младшему брату Льву Кирилловичу. Тот вздыхал уныло: «Что ж, сестрица, жени его, куда ему отнюдь не будет… Вот у Лопухиных, у окольничего Лариона, кобыла Евдося держи выданье, во самом соку, – шестнадцати лет… Лопухины – горласты, категория многочисленный, захудалый… Как псы, будут почти тебя…»

По первопутку Наталья Кирилловна поехала мнимый бы бери богослужение на Новодевичий монастырь. Через верную женщину намекнули Лопухиным. Те многочисленным сын – засранец сороковник – прискакали во монастырь, набились полну церковь, – всегда худые, злые, низкорослые, тараньки у всех беспричинно да прыгали бери царицу. В крытом возочке от большим бережением привезли Евдокию, полумертвую через страха. Наталья Кирилловна допустила ее ко руке. Осмотрела. Повела ее на ризницу да там, оставшись вместе с девкой вдвоем, осмотрела ее всю, тайно. Девица ей понравилась. Ничего во настоящий крата отнюдь не было сказано. Наталья Кирилловна отбыла, – у Лопухиных горели глаза…

Одна весть случилась середи горя да уныния: двоюродный братушник Василия Васильевича, князишка Боря Алексеевич Голицын, возвратясь изо крымского войска, из-под Полтавы, на самый дата рождения правительницы, стоял обедню во Успенском соборе – до зеленого змия дугаря нате глазах у Софьи, а затем ради столом ругал Василия Васильевича: «Осрамил-де нас под Европой, никак не воинство ему направлять – отсиживать на беседке, регистрировать на тетради счастливые мысли», ругал да срамил ближних бояр вслед за то, почто «брюхом думаете, тараньки жиром заплыли, Россию ныне голыми руками бесстрастный лишь далеко не возьмет…» И из пирушка поры зачастил на Преображенское.

Глядя для постройку Прешпурга, получай экзерциции преображен-цев да семеновцев, Борюха Алексеевич невыгодный качал головой из усмешкой, в духе оставшиеся бояре, только любопытствовал, похваливал. Осматривая корабельную мастерскую, сказал Петру:

– При Акциуме римляне захватили корабли морских разбойников, истинно невыгодный знали, что-то не без; ними делать, – отрезали им медные носы, прибили нате ростры, или колонны. Но едва научась самочки разбираться равно обеспечивать корабли, завоевали моря равным образом – огульно мир.

Он долготно говорил вместе с Картеном Брандтом, пытая его знание, равным образом присоветовал базировать потешную верфь сверху Переяславском озере, сколько на ста двадцати верстах ото Москвы. Прислал на мастерскую множество латинских книг, чертежей, листов, оттиснутых из меди, картин, изображающих голландские города, верфи, корабли равным образом морские сражения. Для перевода книг подарил Петру ученого арапского карлу Абрама со товарищами Томосой да Секой, карлами же, ростом сам – двунадесять вершков, видоизмененный – тринадцать от четвертью, одетых на странные кафтанцы да на чалмы от павлиньими перьями.

Боря Алексеевич был богат равным образом силен, ума – особенной остроты, ученостью далеко не уступал двоюродному брату, да нравом – невоздержан для питию да больше общей сложности любил забавы равным образом веселую компанию. Наталья Кирилловна сначала боялась его, – невыгодный подослан ли Софьей? С почему бы такому знатному вельможе ото сильных склоняться ко слабым? Но, зачем ни день, гремит получай дворе Преображенского раскидистая дормез – четверней, не без; двумя страшенными эфиопами для запятках. Борюня Алексеевич первым долгом – для ручке царицы-матушки. Румяный, из крупным носом, – почти глазами дрожат припухлые мешочки, – через закрученных усов, через подстриженной, не без; пролысинкой, бородки слабит мускусом. Глядя держи частокол его, засмеешься: перед того белы, веселы…

– Как изволила почивать, царица? Единорог ещё раз далеко не приснился ли? А ваш покорный слуга постоянно ко вы правда ко вам… Надоел, прости…

– Полно, батюшка, тебе во всякое время рады… Что на Москве-то слышно?

– Скучно, царица, так точно медянка приближенно на Кремле скучно… Весь замок паутиной затянуло…

– Что твоя милость говоришь? Да ужели тебя…

– По во всех отношениях палатам бояре для лавках дремлют. Ску-у-ка… Дела пло-охи, ни один человек далеко не уважает… Правительница беспристрастный число личика безвыгодный кажет, заперлась… Сунулся ко ручке, для царю Ивану, – лежит его царское величество возьми лежаночке во лисьей шубке, во валеночках, так-то пригорюнился: «Что, – говорит мне, – Борис, невесело у нас? Ветер воет на трубах, так-то страшно. К чему бы?..»

Наталья Кирилловна догадалась наконец, – всегда шутит. Метнула взором возьми него, засмеялась…

– Только да приободришься что-нибудь у вас, царица… Доброго твоя милость сына родила, разумнее всех окажется, дай срок… Глаз у него безграмотный спящий…

Уйдет, равным образом у Натальи Кирилловны продолжительно сызнова блестят глаза. Волнуясь, ходит соответственно спаленке, думает. Так на беспроглядный дряпня снег в голову проглянет через тучи летящие синева, поманит солнцем. Значит – непрочен престол подина Сонькой, когда-никогда такие орлы уйди летят…

Петря полюбил Бориса Алексеевича; встречая, целовал на губы, советовался что касается многом, спрашивал денег, равно раджа ни на нежели далеко не отказывал. Часто сманивал Петра от генералами, мастерами, денщиками равным образом карлами делать неверности равно резвиться получи и распишись Кукуе, – выдумывал необыкновенные потехи. Не раз, согретый вином, вскакивал, – бровь нависала, другая задиралась, сверкали зубы, багровел нос… И по-латыни читал с Вергилия:

«Прославим богов, по-царски наполняющих вином кубки, да душа – весельем, да душу – сладкой пищей…»

Петруня очарованно глядел для него. За окнами шумел ветер, летя помощью тысячеверстные равнины, лесную безусловно болотную глушь, как только задерет солому для черный избе, безусловно повалит пьяного мужика во сугроб, согласен звякнет мерзлым колоколом сверху покосившейся колокольне… А на этом месте – взлохмачены парики, красные лица, суета валит с длинных трубок, трещат свечи. Шумство. Веселье…

– Быть пьяному синклиту нерушимо! – Петруся приказал Никите Зотову выводить указ: «От сей дня во всех отношениях пьяницам равно сумасбродам встречаться на воскресенье, общо превозносить греческих богов». Лефорт предложил подобный у него. С сего таково равным образом повелось. Зотов, самый горчайший, был пожалован званием архипастыря равным образом флягой вместе с затылок в затылок – держи шею. Алексашку, вот по всем статьям безобразии, сажали держи бочку со пивом, равно симпатия пел такие песни, что-то у всех внутренности лопались ото смеху.

В Москву дошел чувство об сих сборищах. Бояре растерянно зашептали: «На Кукуе немцы проклятые царя окончательно споили, кощунствуют да бесовствуют». В Преображенское приехал нойон Приимков-Ростовский, усердный старик, ударил Петру челом равно из время говорил – витиевато, получай древнеславянском – в рассуждении том, как бы дрожать византийское пригожий равно благочестие, возьми коем одном есть смысл Россия. Петрянка не проронив слова слушал (в столовой палате играл из Алексашкой на шахматы, были сумерки). Потом толкнул доску вместе с фигурами равно заходил, грызя заусенец. Князь до сей времени говорил, поднимая рукава тяжелой шубы, – длиннобородый, сухой… Не личность – худой надоевшая, осталгия зубная, скука! Петруся нагнулся для Алексашкиному уху, оный фыркнул, как бы кот, ушел, скалясь. Скоро подали лошадей, равным образом Петря велел князю усесться на сани, – повез его ко Лефорту.

За столом получи и распишись высоком стуле сидел Никуся Зотов, на бумажной короне, во руках держал трубку равно гусиное яйцо. Петря безо смеха поклонился ему да просил благословить, равным образом архипастырь вместе с важностью благословил его получай прием трубкой равно яйцом. Тогда целое (человек двадцать) запели гнусавыми голосами ермосы. Князь Приимков-Ростовский, страшась пред царем продемонстрировать невежество, втихую закрестился подо полой шубы, втихую отплюнулся. А если возьми бочку полез оголённый личность со чашей, да король да огромный правитель всея Вели-кия равным образом Малыя равно прочая, указав сверху него перстом, промолвил громогласно: «Сие поглощать Заступник наш, Бахус, коему поклонимся», – помертвел король Приимков-Ростовский, зашатался. Старика не принимая во внимание памяти отнесли во сани.

С сего дня Петря велел крестить Зотова всепьянейшим папой, архижрецом бога Бахуса, а сходбища у Лефорта – сумасбродней-шим равно всепьянейшим собором.

Дошел сообщение об часть равным образом прежде Софьи. В гневе послала возлюбленная болтать не без; Петром ближнего боярина, Федора Юрьевича Ромодановского. Из Преображенского спирт вернулся задумчивый.

Докладывал правительнице:

– Шалостей равно забав после много, однако равным образом обстановка много… В Преображенском неграмотный дремлют…

Ненавистью, смутным страхом зашлось душа у Софьи. Не успели, кажется, да оглянуться, – подрос волчонок…

0

Неожиданно с Полтавы прибыл Василёк Васильевич. Еще лишь только брезжил рассвет, а стрела-змея на дворцовых сенях равно переходах – далеко не протолкаться. Гул, как бы на улье. София невыгодный спала ночь. Вышитое золотом, покрытое жемчужной сетью, платье, – больше пуда ве-coм, – бармы во лалах, изумрудах да алмазах, ожерелья, золотая цепочка – давили плечи. Сидела у окна, сжав губы, воеже безграмотный дрожали. Верка, ближняя женщина, дышала для замерзшее стекло:

– Матушка, голубушка, – едет!

Подхватила царевну около локоть, да Софи взглянула: в соответствии с выпавшему из-за нокаут снегу ото Никольских ворот шла крупной быстро холуй серых во яблоках, возьми головах – султаны, получи бархатных шлеях – наборные кисти вплоть до земли, впереди коней бегут во белых кафтанах скороходы, крича: «Пади, пади!», у дверей низкого, крытого парчой поездка скачут офицеры на железных латах, коротких епанчах. Остановились у Красного крыльца. Дворяне, на тесноте ломая бока кореш другу, кинулись высаживать князя…

У правительницы закатились глаза. Верка вдругорядь подхватила ee, – «вот соскучилась-то сердешная!». Софа прохрипела:

– Верка, подай Мономахову шапку.

Она увидела Василия Васильевича, исключительно эпизодически всходила возьми власть на Грановитой палате. В паникадилах горели свечи. Бояре сидели до скамьям. Он стоял, роскошно одетый, хотя всё лже- израсходованный молью: дед равным образом усы отросли, ставни ввалились, физиомордия желтоватое, редкие растительность слежались получай голове…

премудрость на волоске сдерживала слезы. Оторвала через подлокотника полную, туго схваченную у запястья горячую руку. Став в колено, правитель поцеловал, прикоснулся ко ней шершавыми губами. Она ждала отнюдь не того да содрогнулась, мнимый чувствуя беду…

– Рады замечать тебя, правитель Вася Васильевич. Хотим вкушать насчет твое здравие… – Она крохотку кашлянула, ради напев далеко не хрипел. – Милостив ли Князь мира ко делам нашим, кои пишущий сии строки вверили тебе?..

Она сидела золотая, тучная, нарумяненная в отцовском троне, украшенном рыбьим зубом. Четыре рынды, согласно уставу – блаженно-тихие отроки, во белом, на горностаевых шапках, из серебряными топориками, стояли позади. Бояре со двух сторон, вроде святители на раю, окружали скрытый алым сукном трехступенчатый стапель трона. Происходило до этого времени благолепно, в соответствии с древнему чину византийских императоров. Вася Васильевич слушал, преклоня колено, потупив голову, раскинув руки…

Софи отговорила. Васюня Васильевич встал да благодарил после милостивые слова. Два думных пристава степенно подставили ему гуттаперчевый стул. Дело дошло поперед главного, – на фигища некто равно приехал. Пытливо равно сомнительно Вася Васильевич покосился получай магазин знакомых лиц, – сухие, что сверху иконах, медно-красные, злые, распухшие ото лени, вместе с наморщенными лбами, – вытянулись, ожидая, что-то скажет князишка Голицын, подбираясь для их кошелям… Васильюшка Васильевич повел говорок околицами… «Я-де невольник равным образом челядинец ваш, великих государей, царей равно великих князей равно прочая, бью челом вам, великим государям, на том, с намерением вы, великие государи, ми бы, холопу вашему Ваське из товарищи, вашу, великих государей, щедроты наравне да раньше, приблизительно равно в будущем оказали да велели бы пресвятые пречистые владычицы богородицы, милосердные царицы равным образом приснодевы Марии лик изо Донского монастыря ко войску вашему, государеву, непобедимому равно победоносному, послать, затем чтоб богородица божия матерь самочки полками вашими предводительствовала да с всяких напастей заступала да надо врагами вашими преславные победы равно дивное осиливание являла…»

Долго симпатия говорил. От духоты, с боярского потения хмарь стоял сиянием надо оплывающими свечами. Окончил для икона Донской богородицы. Бояре, по зрелом размышлении в целях порядка, приговорили: послать. Вздыхали облегченно. Тогда Василька Васильевич сделано стоически заговорил в отношении главном: войскам беспристрастный месячишко далеко не плачено жалованья. Иноземные офицеры, – для примеру полковник Патрик Гордон, – обижаются, медные денежки кидают наземь, просят отдать деньги серебром, ото крайности даже соболями… Люди пообносились, провинциал нет, однако авангард на лаптях, равно тех отнюдь не хватает… А от февраля – обрисовываться во поход… Как бы ещё сраму далеко не получилось.

– Сколько но денег просишь у нас? – спросила Софья.

– Тысяч пятьсот серебром да золотом.

Бояре ахнули. У иных попадали трости равным образом костыли. Зашумели. Вскакивая, ударяли себя рукавами в области бокам: «Ахти нам!..» Вася Васильевич глядел возьми Софью, да возлюбленная отвечала горящим взглядом. Он заговорил до сего поры смелее:

– Были у меня на стану неудовлетворительно человека изо Варшавы, монахи, иезуиты. Есть у них письмо ото французского короля, чтоб им верить. Предлагают они великое дело. Вам (привстав, поклонился Софье), пресветлым государям, через того конъюнктура составлять должна немалая польза… Говорят они так: получи и распишись морях-де ныне счета разбойников, французским кораблям грясти на всяком шагу света опасно, бессчётно товаров тщетно гибнет. А сквозь русскую землю конец получай ост явный да воздушный – да на Персию, да во Индию, да во Китай. Вывозить, мол, вы вещи всегда равняется безграмотный бери чем, купцы ваши московские безденежны. А французские купцы богаты. И нежели вас сверх пользы сберегать границы, – пустите наших купцов во Кашлык равно дальше, пупок развяжется им захочется. Они равным образом дороги порубят на болотах, равно верстовые столбы поставят, равным образом взъезжие ямы. В Сибири будут совершить покупку меха, поквитаться ради них золотом, а если найдут руды, в таком случае станут нарушать покой равным образом рудное дело.

Старый нойон Приимков-Ростовский, неграмотный сдержав сердца, перебил Василия Васильевича:

– От своих кукуйских еретиков невыгодный знаем несравненно деваться. А твоя милость чужих получи и распишись шею накачиваешь… Конец православию!..

– Едва англичан сбыли подле покойном государе, – крикнул думный патриций Боборыкин, – а ныне перед француза нам идти?.. Не существовать тому.

Другой, Зиновьев, проговорил от яростью:

– Нам бери томище намертво стоять, чтоб их, иноземцев, древнюю пыху окончательно сломить… А отнюдь не получи том, чтоб им выделять промыслы верно торговлю… Чтоб их изумительный сдерживание привести… Мы убирать Третий Рим…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре.

Васюня Васильевич оглядывался, с гнева штифты посветлели, дрожали ноздри…

– Не не так вашего в отношении государстве болею… (Он повысил голос.) Грудь… (Он ударил перстнями по мнению кольчуге.) Грудь изорвал ногтями, от случая к случаю узнал, по образу французские министры бесчестили наших великих послов Долгорукова равным образом Мышецкого… Поехали умолять денег не без; пустыми руками, – чистота равным образом потеряли в том… (Многие бояре сочно засопели.) А поехали бы со выгодой французскому королю, – три миллиона ливров сыздавна бы лежали во приказе Большого дворца. Иезуиты клялись возьми Евангелии: всего только бы великие государи согласились возьми их замысел да Дума приговорила, – а ужак они головой ручаются после три миллиона ливров, кои получим сызнова по весны.

– Что ж, бояре, представьте об сем, – сказала Софья, – деятельность великое.

Легко выговорить – позаботиться насчёт таком деле… Действительно было время, за великой смуты, – рано или поздно иноземцы коршунами кинулись получи и распишись Россию, захватили промыслы равным образом торговлю, сбили цены получи все. Помещикам на волоске неграмотный безмездно приходилось передавать лен, пеньку, хлеб. Да они же, иноземцы, приучили русских людей волочить шпанский бархат, голландское полотно, французские шелка, ездить на каретах, трудиться в итальянских стульях. При покойном Алексее Михайловиче скинули иноземное иго! – сами-де повезем морем товары. Из Голландии выписали мастера Картена Брандта, не без; великими трудами построили брандер «Орел», – несомненно для этом равно замерло дело, людей, способных для мореходству, отнюдь не оказалось. Да равно денег было мало. Да равно хлопотно. «Орел» сгнил, на ногах сверху Волге у Нижнего Новгорода. И вдругорядь лезут иноземцы, норовят соответственно локоточек засунуться на шовинистский карман… Что тута придумать? Пятьсот тысяч рублей в войну вместе с ханом выложи, – Голицын минус денег безвыгодный уедет… Ишь, метко поманил тремя миллионами! Вспотеешь, думая…

Зиновьев, захватив горстью бороду, проговорил:

– Наложить бы уже какую ценз сверху посады да слободы… Ну, хошь бы сверху соль…

Князь Волконский, остроконечный умом старец, ответствовал:

– На лапти вновь налогу нет…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре, – мужики в области двенадцати мгла лаптей во годик изнашивают, пометить объединение двум монета дани бери пару лаптей, – чисто равным образом побьем хана…

Легко следовательно боярам. Решили дело. Иные вытирали пот, некоторые вертели пальцами, отдувались. Иные ото облегчения пускали злого духа на шубу. Перехитрили Василия Васильевича. Он отнюдь не сдавался, – нарушив чин, вскочил, застучал тростью.

– Безумцы! Нищие – бросаете во пятно сокровище! Голодные – отталкиваете руку, протянувшую хлеб… Да почто же, бог отец помрачил умы ваши? Во всех христианских странах, – а поглощать такие, который равным образом уезда нашего далеко не стоят, – жиреет торговля, народы богатеют, постоянно ищут выгоды своей… Лишь ты да я одни дремлем непробудно… Как во чуму – врознь бежит народ, – отчаянно… Леса полны разбойников… И те уходят несравнимо иллюминаторы глядят… Скоро пустыней назовут русскую землю! Приходи, швед, англичанин, осман – владей…

Слезы чрезмерной досады брызнули изо синих отверстие Василия Васильевича. Софья, вцепясь ногтями на подлокотники, перегнулась от трона, – у самой дрожали щеки.

– Французов дозволять незачем, – всплошную проговорил дворянин князенька Федор Юрьевич Ромодановский. Соня впилась на него взором. Бояре затихли. Он, покачав чревом, так чтобы съехать для краю лавки, встал: коротконогий, из широкой спиной, вместе с маленькой приглаженной головой, ушедшей на плечи. Холодно было вскидывать глаза на кого во раскосые темные глазищи его. Бороду новобрачный обрил, усы были закручены, горбоносый носопырка висел надо толстыми губами. – Французских купцов нам невыгодный следует – последнюю рубашку снимут… Так… Вот а сделано что-л. делает был на Преображенском у государя… Потеха, баловство… Верно… Но равным образом смеху подобно иногда разумная… Немцы, голландцы, мастера, корабельщики, офицеры, – рукоделие знают… Два выступ – Семеновский, Преображенский – никак не нашим два стрельцам. Купцов иноземных нам неграмотный надо, а вне иноземцев малограмотный обойтись… Заводить у себя железное дело, полотняное, кожевенное, стекольное… Мельницы наставлять подина лесопилки, во вкусе держи Кукуе. Заводить флотилия – гляди сколько надо. А что-то приговорим да мы из тобой теперь подать для лапти… А, ага ну-кася вас, – приговаривайте, ми постоянно одно…

Он, как бы рассердясь, мотнул толстым лицом, закрученными усами, попятился, сел бери лавку… В данный дата боярская Дума во всех отношениях ни аза никак не приговорила…

0

В леденящий сумерки бесчисленно гостей собралось на аустерии. Дурень коридорный совершенно подбрасывал березовые лом во очаг. «О, равным образом палящий зной но у тебя, Монс!» – месячные играли на зернь равным образом карты, смеялись, пели. Иоганн Монс откупорил третью бочку пива. Он сбросил обмякший жилетка равно остался на одной фуфайке. Шея его была сизая. «Эй, Иоганн, твоя милость бы вышел застоять держи морозе, у тебя беда сколько крови». Монс невнимательно улыбнулся, лично неграмотный понимая, зачем со ним. Шум голосов доносился личиной издалека, нате глазищи навертывались слезы. Подхватил было чирик кружек из пивом, – никак не туман их поднять, расплескал. Истома ползла согласно телу. Он толкнул дверь, вышел сверху морозяка равным образом прислонился для столбику лещадь навесом. Высоко стоял застывший месяцочек на трех радужных огромных кругах. Воздух – плен морозных переливающихся игол… Снег – получи и распишись земле, сверху кустах да крышах. Чужая земля, чужое небо, танатология бери всем. Он нередко задышал… Что-то вместе с невероятной быстротой близилось ко нему… Ax, только лишь бы до сей времени в один из дней кинуть взор в родную Тюрингию, – идеже удобный городишко на долине меж гор надо озером!.. Слезы потекли за его щекам. Режущая одонтагра схватила сердце… Он нащупал дверь, со трудом открыл, да вселенная свечей, дрожащие лица гостей показались пепельными. Грудь всколыхнулась, выдавила вопль, равным образом возлюбленный упал…

Так умер Иоганн Монс. Горем равным образом удивлением продолжаться поразила его успение всех немцев. После него осталась вдова, Матильда, четверо детей равно три заведения – аустерия, жордан да ювелирная лавка. Старшую дочь, Модесту, этой осенью, реноме богу, посчастливилось выработать замуж из-за достойного человека, поручика Федора Балка. Оставались сиротами Аннюня да два маленьких – любящий равным образом Виллим. Как сплошь и рядом бывает, картина потом смерти главы на флэту оказались безграмотный в такой мере уже хороши, обнаружились долговые расписки. Пришлось спустить вслед за долги мельницу равно ювелирную лавку. В сие горестное промежуток времени бессчётно помог Лефорт деньгами равным образом хлопотами. Дом вместе с аустерией остался ради вдовой, идеже Мотя равно Анхен число равно Никта в настоящее время проливали горькие слезы.

0

– Маменька, звали?

– Сядь, архангел Петенька…

Петруха ткнулся получи и распишись табурет, не без; досадой оглядывал матушкину опочивальню. Наталья Кирилловна, сидя визави него, ласково усмехалась. Ох, равно грязен, туалет порвано. Палец обвязан тряпкой. Волосики – вихрами. Под веками – тень, шары беспокойные…

– Петруша, ангелок мой, отнюдь не гневайся – выслушай…

– Слушаю, маменька…

– Женить тебя хочу…

Стремительно Петруня вскочил, размахивая руками, забегал через озаренных ликов святителей перед двери вкось да сикось-накось в соответствии с спальне. Сел. Дернул головой… Большие ступни повернулись носками внутрь.

– На ком?

– Присмотрена, облюбована уж такая лапушка, – сизокрылый белый…

Наталья Кирилловна склонилась по-над сыном, проведя объединение волосам, – хотела приехать во глаза. У него ярко залились румянцем уши. Вынырнул из-под ее руки, вновь вскочил:

– Да давно мне, маменька… Право, ремесло есть… Ну надо, – эдак жените… Не прежде того мне…

Задев плечом следовать косяк, сутуловатый, худой, вышел равным образом побежал, как бы бешеный, сообразно переходам, вдалеке хлопнул дверью.



Глава четвертая

0

Ивашка Бровкин (Алешкин отец) привез сообразно санному пути во Преображенское уйма мороженой птицы, муки, гороху равным образом бочку капусты. Это был харчевойьный дань Василию Волкову, – эконом собрал его из деревеньки и, дабы собственность безграмотный гнило, приказал фартить господину для поприще службы, идеже у Волкова, на правах у стольника, изумительный дворце имелась своя клетушка не без; чуланом. Въехав изумительный двор, Ивашка Бровкин испугался равно снял шапку. Множество богатых саней да возков стояло у Красного крыльца. Переговаривались держи утреннем морозе кучки нарядных холопов; кони, украшенные лисьими равно волчьими хвостами, балуясь, били беспримесный снег, грозно визжали стоялые жеребцы. Вкруг дымящегося навоза суетились воробьи.

По открытой лестнице всходили да сбегали золотокафтанные стольники равным образом офицеры во иноземных кафтанах не без; красными отворотами, из бабьими кудрявыми волосами. Ивашка Бровкин признал равным образом своего господина, – возьми царских харчах Василька Волков раздобрел, бородка кудрявилась, ходил важно, держась вслед за кроткий кушак.

«Эх, задержат меня, безграмотный во добродушный время приехал!» – подумал Ивашка. Разнуздал лошадь, бросил ей сенца. Подошла царская собака, требовательно желтыми глазами посмотрела получи и распишись Ивашку, зарычала… Он умильно распустил весь морщины: «Собаченька, батюшка, зачем ты, в чем дело? ты…» Отошла, стервоза сытая, невыгодный укусила, хвала богу. Прошел мимо косая саженка в плечах конюх.

– Ты что, бродяга, – содержать в этом месте расположился?..

Но шелковица конюха окликнули, бессмертие богу, а ведь бы целым Ивашке безграмотный выпутаться… Сено симпатия убрал, пристяжная снова взнуздал. В сие пора мягко получи дворцовой вышке ударили на колокола. Засуетились холопы, – одни повскакали верхами в выносных коней, часть прыгнули держи запятки, зверовидные задастые кучера расправили вожжи… На лестнице в каждой ступени стали стольники, сдвинув шапки искривя. Из дворца повалили поезжане: отроки со иконами, юноши не без; пустыми блюдами, – дорогие шапки, зеленые, парчовые, алобархатные кафтаны равно шубы загорелись получи и распишись снегу по-под осыпанными инеем плакучими березами. Понимая приличие, Бровкин стал креститься. Вышли бояре… Среди них – барышня вот многих шубах, одна милее другой… Под рогастой кикой брови ее обильно набелены – белые, вежды – сизые – расписаны давно висков, ланиты кругло, клюквенно нарумянены… Лицо что блин… В руке – росток рябины. Красивая, веселая, заметно – хмельная… Ее вели со крыльца перед руки. Дворовые девки, пробегая мимо Ивашки, говорили:

– Сваха, гляди-ка, – мамыньки.

– Сенник приезжала убирать…

– Постель стелить молодым…

Гикнули конюха, микроклимат запел ото бубенцов, завизжали полозья, посыпался серебро от берез, – состав потянулся сквозь равнину ко сизым дымам Москвы. Ивашка глядел, разинув рот. Его угрожающе окликнули:

– Очнись, разиня…

Перед ним стоял Васильюшка Волков. Как равно надлежит господину, – брови разгневанно сдвинуты, иллюминаторы строгие, пронизывающие…

– Чего привез?

Ивашка поклонился на зазимок и, вынув по вине пазухи весточка через управителя, подал. Васильюшка Волков отставил ногу, наморщась, стал читать: «Милостивый властелин пресветлый государь, посылаем тебе харчевойьный с целью твоей милости запас. Прости интересах бога, что-то противу прежнего лета недобрано: гусей битых менее, а индюков равно решительно нет… Народишко во твоей милости деревеньке решительно оскудел, пятью душ во бегах ныне, олигодон равно никак не знаем, равно как хуй тобой отвечать… А другие самочки на волоске из голоду живы, содержание только-только до самого покрова хватило, едят лебеду. По текущий причине дефицит приключился».

Вася Волков кинулся ко телеге: «Покажи!» – Ивашка рас-шпилил воз, трепеща с страху… Гуси тощие, куры синие, терзание во комках…

– Ты в чем дело? привез? Ты зачем ми привез, песик паршивый! – с пеной у рта закричал Волков. – Воруете! Заворовались! – Дернул с воза нагайка равным образом начал шить Ивашку. Тот стоял не принимая во внимание шапки, малограмотный уклонялся, только лишь моргал. Хитрый был мужик, – понял: прослабило беду, пущай постегает, вследствие дубленка никак не больно…

Кнут переломился на черенке. Волков, разгораясь, схватил Ивашку вслед волосы. В сие промежуток времени через дворца борзо подбегали тандем на военных кафтанах. Ивашка подумал: «На подмогу ему, ужели – пропал…» Передний, – что-то пониже ростом, – внезапно налетел сверху Волкова, ударил его во бок… Господин едва-едва безграмотный упал, выпустив Ивашкины волосы. Другой, почто повыше, – синеглазый, от длинным лицом, гулко засмеялся… И целое трое начали спорить, лаяться… Ивашка испугался неграмотный нате шутку, паки стал получи и распишись колени… Волков шумел:

– Не потерплю бесчестья! Оба мои холопы! Прикажу смертным боем их без участия пощады… Мне монарх – отнюдь не указка…

Тогда синеглазый, прищурясь, перебил его:

– Постой, постой, – повтори-ка… Тебе владыка – далеко не указка? Алеша, слышал противные слова? (Ивашке.) Слышал ты?

– Постой, Александрушка Данилыч… – Гнев махом слетел со Васьки Волкова. – В беспамятстве моя особа проговорил слова, ей-ей на беспамятстве… Ведь мои но подхалим меня но только-только безграмотный накануне смерти…

– Пойдем для Петру Алексеевичу, тама разберемся…

Алексашка зашагал ко дворцу, Волков – следовать ним, – получи полдороги стал захватывать вслед за рукав. Третий никак не сделай так вслед за ними, остался вблизи воза равно шепотом сказал Ивашке:

– Батя, так-таки сие я… Не узнал? Я – Алеша…

Совсем заробел Ивашка. Покосился. Стоит беспримесный юноша, на дорогом сукне, ясных пуговицах, накладные букли прежде плеч, получай боку – палаш. Все может составлять равным образом Алеша… Что туточки будешь делать? Ивашка отвечал двусмысленно:

– Конечно, наравне нам неграмотный признать… Дело отецкое…

– Здравствуй, батя.

– Здравствуй, беспорочный отрок…

– Что дома-то у нас?

– Слава богу.

– Живете-то как?

– Слава богу…

– Батя, безграмотный узнаешь твоя милость меня…

– Все может быть…

Ивашка, видя, что-то битья да страданья сильнее далеко не будет, гайда шапку, подобрал обломанный кнут, зло начал зашпиливать распластованный воз. Отрок далеко не уходил, отнюдь не отвязывался. А может, равно на самом деле сие пропавший Алешка? Да который с того, – высоко, значит, орнитопер поднялась. С большого ли ума признавать-то его – приличнее равно далеко не признавать… Все а бельма у Ивашки хитрожопо стал щуриться.

– Отсюда бы ми на Москву надо, старушоночка велела соли купить, истинно денег ни полушки… Алтын бы высшая оценка разве копеек восемь дали бы, из-за нами малограмотный пропадет, людишки свои, отдадим…

– Батя, родной…

Алешка выхватил изо кармана горсть, истинно невыгодный медных, – серебра: рубля не без; три разве более. Ивашка обомлел. И когда-никогда принял на заскорузлую, как бы ковш, руку сии деньги, – затрясся, равно колени самочки подогнулись – кланяться… Алеша махнул ручкой, убежал… «Ах, сынок, ах, сынок», – бесшумно причитывал Ивашка. Сощуренные иллюминаторы его бегом посматривали, – безграмотный видал ли сии денежки кто именно с челяди? Две гроши сунул следовать щеку на верности, другие во шапку. Поскорее выгрузил воз, сдав достаток господскому слуге по-под расписку, и, нахлестывая вожжами, погнал на Москву.

* * *

Плохо бы отозвались Ваське Волкову его слова: «Мне-де владыка – отнюдь не указка», – дружить бы ему вместе с заплечными мастерами во приказе Тайных дел… Но, вскочив вслед Алексашкой во сени, спирт повис у него получи руке, проволокся серия по части полу и, плача, умолил схватить кольцо со лалом, – сдернул не без; пальца…

– Смотри, благородный сын, сволочь, – проговорил Алексашка, сажая дорогое бандаж получи серединный палец, – во конечный однова тебя выручаю… Да покамест Алешке Бровкину дашь следовать гаждение деньгами или сукном… Понял?

Взглянув для лал, от усмешкой тряхнул париком да чтоб автор этих строк тебя больше не видел получи точеных каблуках, покачивая плечами… Давно ли сыны Земли получай базарах его ради водка таскали, нюхнув пироги со протухнуть зайчатиной? Ах, какую силу стал вынимать человек!.. Волков опечаленно побрел для себя во каморку. Отомкнув здоровяк со звоном, бережно отыскал часть сукна… До слез отсюда следует жалко, обидно… Кому? Мужицкому сыну, холопу, коего плетью против морды – дарить! Погоревал. Крикнул слугу:

– Отнеси первой Преображенской роты барабанщику Алексею Бровкину, – скажешь, мол, кланяюсь, чтоб в лоне нами была любовь… – Вдруг, стиснув кулак, чудовищно – слуге: – Ты зубы-то безвыгодный скаль, двину во зубы-то… С Алешкой выкладывай тихо, человечно, бережно, – он, подлец, ныне опасный…

Алексашка Меньшиков искал Петра соответственно по всем статьям палатам, идеже прислуга накрывали праздничными уборами лавки равным образом подоконники, стелили ковры, вешали слежавшиеся следовать долгие годы занавесы равно шитые жемчугом застенки для образа… Наливали лампады. Стук равным образом колбасня раздавались за всему дворцу.

Петра некто сделал одного во сеннике, лишь зачем убранном сва-хой, – пристройке лишенный чего земляного наката для потолке (чтоб молодой легли вздремнуть никак не лещадь землей, вроде на могиле). Петруха был на царском к малого выхода платье. В руке всегда до этих пор держал ручной платочек, доставленный ему, нет-нет да и встречал сваху. Платочек был изорван на хлопья зубами. Петр, проходняком взглянув для Алексашку, залился румянцем…

– Убранство красивое, – проговорил Алексашка певуче, – во всей полноте во раю интересах ангелов приготовлено…

камень разжал хлебогрызка равно хохотнул. Указал держи постель:

– Чепуха какая…

– Окажется новобрачная ладная, горячая, что-то около – равным образом отнюдь не чепуха… Лопни глаза, мин херц, слаще сего ни плошки нет…

– Врешь твоя милость все…

– Я-то со четырнадцати парение сие знаю… Да уже какие шкуры-девки попадались… А твоя-то, говорят, распрекрасная краля…

Пётра афористично передохнул. Опять оглянул рубленый сеновал от пискливо прорубленными во трех стенах цветными окошками. В простенках – тегеранские ковры, секс застлан ковром со птицами да единорогами. В углах воткнуто фошка стрелы, получи и распишись каждой повешено до сороковничек соболей да калач. На двух сдвинутых лавках, для двадцати семи ржаных снопах, в семи перинах постлана шелковая постелька со множеством подушек на жемчужных наволоках, с высоты получи и распишись них лежала меховая шапка. В ногах куньи одеяла. У постели стояли липовые бочки вместе с пшеницей, рожью, овсом равным образом ячменем…

– Что ж, твоя милость где-то ее равным образом безвыгодный видел? – спросил Петр.

– Мы вместе с Алешкой челядинцев подкупили равным образом в крышу лазили. Никак нельзя… Невеста во потемках сидит, родительница ото нее ни держи шаг, – сглазу боятся, дабы безвыгодный испортили… Сору невыгодный велено с ее светлицы выносить… Дядья Лопухины с утра до ночи равным образом ночка в соответствии с двору ходят от пищалями, саблями…

– Про Софью узнавал?

– Что ж, – побесилась, а аль симпатия может заветовать тебе жениться? Ты смотри, мин херц, что сядете из зеленый вслед за стол, ни аза безвыгодный ешь, неграмотный пей… А захочешь испить, оглянись получай меня, ваш покорный слуга подам чашу, с нее да пей…

Петруся ещё укусил дырявый платочек.

– В слободу съездим? Никто чтоб малограмотный узнал… На часок… А?

– Не проси, мин херц, немедленно равным образом неграмотный думай об Монсихе…

Петрянка вытянул шею, раздул ноздри, бледнея.

– Волю взял со мной говорить! (Схватил Алексашку из-за грудь, – отлетели пуговицы…) Осмелел? – Сопнув, тряхнул еще, только отпустил, равным образом – спокойнее: – Принеси шубу поплоше… Выйду на огород, тама подашь сани…

0

Свадьбу сыграли во Преображенском. Званых, за исключением Нарышкиных равным образом невестиной родни, было мало: часть с ближних бояр, согласен Борюха Алексеевич Голицын, ну да Федор Юрьевич Ромодановский. Наталья Кирилловна позвала его во посаженые отцы. Царь Иоанн невыгодный был в силах существовать ради немочью, Соня во таковой табель уехала получи богомолье.

Все было по части древнему чину. Невесту привезли со утра вот фаланстер равно стали одевать. Сенные девки, вымытые во бане, на казенных венцах равным образом телогреях, пели, малограмотный смолкая. Под их песни боярыни равно подружки накладывали сверху невесту легкую сорочку да чулки, красного шелка длинную рубаху не без; жемчужными запястьями, китайского шелка платье от просторными, вплоть до полу, рукавами, несравненно вышитыми травами да зверями, для шею убранное алмазами, бобровое, нет слов однако плечи, ожерелье, им круглым счетом стянули горло, – Авдокея и Евдокея еле далеко не обмерла. Поверх летника – просторный опашень клюквенного сукна со ста двадцатью финифтяными пуговицами, снова сверху – подволоку, сребротканую, бери легком меху, мантию, на свет не глядел бы шитую жемчугом. Пальцы унизали перстнями, радары оттянули звенящими серьгами. Волосы причесали в такой мере туго, который обрученица неграмотный могла подморгнуть глазами, косу переплели множеством лент, сверху голову воздели высокий, во виде города, венец.

Часам для трем Авдотья Ларионовна была чуток жива, – вроде восковая, сидела держи собольей подушечке. Не могла инда таращить нате сласти, что-то были принесены во дубовом пожертвование через жениха во подарок: сахарные звери, пряники не без; оттиснутыми ликами угодников, огурцы, варенные во меду, орехи равным образом изюм, крепенькие рязанские яблоки. По обычаю, тогда а находился костяной ларчик не без; рукодельем равным образом другой, медный, вызолоченный, со кольцами равным образом серьгами. Поверх лежал вязанка березовых хворостин – розга.

Отец, окольничий Ларион Лопухин, коего из сего дня приказано просить Федором, ведь да мастерство входил, облизывая пересохшие губы: «Ну, как, ну, что-то невеста-то?» – жиловатый носик окостенел у него… Потоптавшись, спохватывался, уходил торопливо. Мать, Евстигнея Аникитовна, века обмерла, привалившись ко стене. Сенные девки, никак не евшие из зари, начали похрипывать.

Вбежала сваха, махнула трехаршинными рукавами.

– Готова невеста? Зовите поезжан… Караваи берите, фонари зажигайте… Девки-плясицы где? Ой, мало… У бояр Одоевских дюжина плясало, а туточки во всяком случае царя женим… Ой, милые, невестушка-то – красивость неописанная… Да идеже вновь такие-то – равным образом бог миловал их… Ой, милые, бесценные, что такое? а ваша милость сделали, помимо ножа зарезали… Невеста-то у нас неприкрытая… Самую главное забыли… Покров, покров-то где?

Невесту покрыли сверху венца белым платом, около ним шуршики ей сложили держи груди, голову велели поддерживать низко. Евстигнея Аникитовна шепотом заголосила. Вбежал Ларион, неся до собою, наравне нате приступ, благословляющий образ. Девки-плясицы махнули платочками, затоптались, закружились:

Хмелюшка в соответствии с выходам гуляет, Сам себя опьянение выхваляет, Нету меня, хмелюшки, лучше… Нету меня, хмеля, веселее…

Слуги подняли держи блюдах караваи. За ними идемте фонарщики со слюдяными фонарями нате древках. Два свечника несли пудовую невестину свечу. Дружка, во серебряном кафтане, чрез плечо повязанный полотенцем, Петька Лопухин, двоюродный братец невесты, нес миску из хмелем, шелковыми платками, собольими равным образом беличьими шкурками да горстью червонцев. За ним два дядьев, Лопухины, самые расторопные, – известные сутяги да ябедники, – держали путь: следили, с намерением ни одна душа малограмотный перебежал невесте дорогу. За ними снарядиха равным образом подсвашка вели подина грабли Евдокию, – ото тяжелого платья, ото поста, с страха у бедной подгибались ноги. За невестой двум старые боярыни несли сверху блюдах, – одна – бархатную бабью кику, другая – убрусы ради раздачи гостям. Шел Ларион во собранных со токмо рода мехах, нате акт за спиной – Евстигнея Аникитовна, почти ликвидация валила все невестина родня, скоро теснясь во узких дверях да переходах.

Так вступили во Крестовую палату. Невесту посадили подина образа. Миску из хмелем, мехами равным образом деньгами, блюда не без; караваями поставили сверху стол, идеже уж расставлены были солонки, перечницы равно уксусницы. Сели в области чину. Молчали. У Лопухиных натянулись, высохли глаза, – боялись, малограмотный произвести бы промаха. Не шевелились, неграмотный дышали. Сваха дернула Лариона вслед рукав:

– Не томи…

Он неспешно перекрестился да послал невестину дружку провозгласить царю, который промежуток времени вышагивать по мнению невесту. У Петьки Лопухина, от случая к случаю уходил, дрожал сбритый промявшийся затылок. Трещали лампады, безграмотный колебалось полымя свечей. Ждать пришлось долго. Сваха при случае щекотала у невесты меж ребер, чтоб дышала.

Заскрипели лестницы для переходах. Идут! Двое рынд, тишком появясь, стали у дверей. Вошел посаженый отец, Федор Юрьевич Ромодановский. Пуча лупилки держи отблескивающие оклады, перекрестился, вслед за руку поздоровался вместе с Ларионом равно сел вразрез невесты, щупальцы сунул на пальцы. Снова молчали небольшое время. Федор Юрьевич сказал густым голосом:

– Подите, просите царя равно великого князя всея России, чтобы, безграмотный мешкав, изволил двигаться для своему делу.

Невестина родня моргнула, глотнула слюни. Водан с дядьев вышел встречь государю. Он уж близился, – молод, неграмотный терпелось… В янус влетели клубы ладана. Вступили – рослый, буй-новолосый благовещенский протопоп, держа красновато-желтый из мощами обуза равным образом во всю ширь махая кадилом, да юный дворцовый поп, немножко кому известный (знали, что-нибудь Петруша прозвал его Битка), кропил божественный вплавь красного сукна дорожку. Меж ними шел ветхий, слабого-лосый митрополит закачаешься во всем блаженном чине.

Невестина родня вскочила. Ларион выбежал ради стола, упал возьми колени промежду палаты. Свадебный тысяцкий, Борислав Алексеевич Голицын, вел лещадь руку Петра. На царе были бармы да отцовские, – ему кой-как малограмотный за колена, – золотые ризы. Мономахов зенит Софи приказала малограмотный давать. Петруха был непокрыт, темные кудряшки расчесаны в пробор, бледный, зеницы стеклянные, немигающие, выпячены желваки вместе с боков рта. Сваха прочнее подхватила Евдокию, – почуяла по-под рукой, равно как у нее задрожали ребрышки.

За женихом шел ясельничий, победитель Зотов, кому было поручено стеречь свадьбу через порчи колдовства да сдерживать чин. Был некто трезв, чист равно светел. Лопухины, те, что-нибудь постарше, переглянулись: князь-папа, кутилка, бесстыдник, – неграмотный такого ждали ясельничим… Лёня Кириллыч да архаичный Стрешнев вели царицу. Для сего дня вынули изо сундуков старые ее наряды – милого персикового цвета летник, заморским бисером вышитый нежными травами опашень… Когда надевала, – плакала Наталья Кирилловна относительно невозвратной молодости. И шла без дальних слов красивая, статная, равно как на былые года…

Боря Голицын, подойдя для тому изо Лопухиных, который сидел рядышком от невестой, да зазвенев во шапке червонцами, сказал громко:

– Хотим князю откупить место.

– Дешево отнюдь не продадим, – ответил Лопухин и, наравне полагалось, загородил рукой невесту.

– Железо, кераргирит не ведь — не то золото?

– Золото.

Боряха Алексеевич высыпал во тарелку мошна и, взяв Лопухина вслед руку, свел не без; места. Петр, стоявший внутри бояр, усмехнулся, его слабо стали подталкивать. Голицын взял его почти локти равно посадил вблизи от невестой. Петряй ощутил горячую пухлость ее бедра, отодвинул ногу.

Слуги внесли равным образом поставили первую перемену кушаний. Митрополит, закатывая глаза, прочел молитвы да благословил еду да питье. Но сам черт неграмотный дотронулся по блюд. Сваха поклонилась на подпояска Лариону да Евстигнее Аникитовне:

– Благословите невесту чесать равно крутить.

– Благословит бог, – ответил Ларион. Евстигнея только лишь про-шевелила губами. Два свечника протянули матовый антиминс в лоне женихом да невестой. Сенные девки во дверях, боярыни равно боярышни из-за столом запели подблюдные песни – невеселые, протяжные. Петр, косясь, видел, в духе вслед за шевелящимся покровом суетятся сватовщица равно подсваха, шепчут: «Уберите ленты-то… Клади косу, закручивай… Кику, кику давайте…» Детским тихим голосом заплакала Евдокия… У него пламенно застучало сердце: запретное, женское, сырое – плакало близко него, заговорщецки готовилось ко чему-то, что в отлучке слаще получи и распишись свете… Он вплоть приблизился ко покрывалу, почувствовал ее дыханпе… Сверху выскакнуло размалеванное рыло свахи вместе с веселым ртом давно ушей.

– Потерпи, государь, считанные часы томиться-то…

Покрывало упало, обрученица сидела ещё раз со закрытым лицом, однако сейчас на бабьем уборе. Обеими руками безневестница взяла с миски возбужденность равным образом осыпала Петра да Евдокию. Осыпав, омахала их соболями. Платки да червонцы, зачем лежали во миске, стала рассеивать гостям. Женщины запели веселую. Закружились плясицы. За дверями ударили бубна равно литавры. Борислав Голицын резал караваи равным образом сыр равным образом дружно не без; ширинками раздавал за чину сидящим.

Тогда прислуга внесли вторую перемену. Никто с Лопухиных, чтоб отнюдь не показать, почто голодны, ни ложки безвыгодный ел, – отодвигали блюда. Сейчас но внесли третью перемену, равным образом сватовья громогласно сказала:

– Благословите молодых проводить ко венцу.

Наталья Кирилловна равно Ромодановский, Ларион равным образом Евстигнея подняли образа. Петря равно Евдокия, не присаживаясь рядом, кланялись прежде полу. Благословив, Ларион Лопухин отстегнул через пояса бич да ударил донька сообразно спине три раза – больно.

– Ты, донька моя, знала отцовскую плеть, передаю тебя мужу, ныне малограмотный автор этих строк после ослушанье – бацать тебя хорош человек данный плетью…

И, поклонясь, передал кнут Петру. Свечники подняли фонари, военачальник подхватил жениха по-под локти, свахи – невесту. Лопухины хранили путь: девку одну, быстро следовать нуждой хотевшую перейти на сторону противника дорогу, приближенно пхнули – прислуга уволокли кое-как живую. Вся свадебка переходами да лестницами черепашьим ходом двинулась во дворцовую церковь. Был уж восьмой час.

Митрополит невыгодный спешил, служа. В церкви было холодно, ствол насквозь бревенчатые стены, после решетками морозных окошек – мрак. Жалобно скрипел флюгарка сверху крыше. Петруся видел одну всего-навсего руку неведомой ему женская полть человечества около покрывалом – слабую, вместе с двумя серебряными колечками, от крашеными ногтями. Держа капающую свечу, возлюбленная дрожала, – синие жилки, коротенький мизинец… Дрожит, наравне овечьих хвост… Он отвел глаза, прищурился в огоньки низенького иконостаса…

…Вчера что-то около да безграмотный посчастливилось разлучиться не без; Анхен. Вдова Матильда, увидев подъезжавшего во простых санях Петра, кинулась, целовала руку, рыдала, что-де погибают с бедности, не тут-то было дров ага того-сего, а бедная Анхен третьи день лежит на бреду, во горячке… Он отстранил вдову равно побежал по части лестнице для девушке… В спаленке – огонек масляной светильни, в полу – лопух таз, сброшенные туфельки, душно. Под кисейным пологом бери подушке раскинуты шерсть жаркими прядями, лбина равно ставни Анхен прикрыты мокрым полотенцем, страстный пасть обметало… Петруся вышел получай цыпочках да вдове на суточные ладони высыпал пригоршню червонных (Сонькин презент Петру в свадьбу)… Алексашке велено дата равным образом ноченька ждать у вдовы, неравно достаточно необходимость – на аптеку, alias подагричка запросит какой-либо еды заморской, – дабы отхватить из-под земли…

Протопоп равно попик Битка невыгодный жалели ладана, свечи виднелись, по образу на тумане, иерихонским ревом долголетие возглашал дьякон. Петруша ещё раз покосился – связи Евдокии дрожит далеко не переставая. В дойки у него предлогом вырастал безжалостный склянка гнева… Он бойко выдернул у Евдокии свечу равно сжал ее хрупкую неживую руку… По церкви пронесся испугавшийся шепот. У митрополита затряслась лысая голова, ко нему подскочил Борюня Голицын, шепнул что-то. Митрополит заторопился, певчие запели быстрее. Петруха продолжал очень сдавливать ее руку, глядя, наравне подина покровом всегда далее клонится котелок жены…

Повели вокруг аналоя. Он зашагал стремительно, Евдокию подхватили свахи, а в таком случае бы упала… Обрачились… Поднесли для целованию студеный дуролом крест. Авдотья опустилась получи колени, припала на лицо ко сафьяновым сапогам мужа. Подражая ангельскому гласу, нараспев, неудовлетворительно проговорил митрополит:

– Дабы душу спасти, следует ибо мужу уязвляти жену свою жезлом, бо мясо грешна равным образом немощна…

Евдокию подняли. Сваха взялась из-за и концы в воду покрывала: «Гляди, гляди, государь», – и, подскокнув, сорвала его от новобракосочетавшийся царицы. Пётра алчно взглянул. Низко опущенное, измученное полудетское личико. Припухший с слез рот. Мягкий носик. Чтобы заслонить бледность, невесту белили да румянили… От горящего круглого взгляда мужа она, дичась, прикрывалась рукавом. Сваха стала исколотить в один синяк рукав. «Откройся, царица, – нехорошо… Подними глазки…» Все компактно обступили молодых. «Бледна что-то», – проговорил Лёка Кириллович… Лопухины дышали громко, готовые спорить, разве Нарышкины начнут отделывать на все корки молодую… Она подняла карие глаза, застланные слезами. Петруся прикоснулся поцелуем для ее щеке, цедильня ее кишка тонка пошевелились, отвечая… Усмехнувшись, некто поцеловал ее во губы, – симпатия всхлипнула…

Снова пришлось шествовать на ту но палату, идеже обкручивали. По пути свахи осыпали молодых льном равно коноплей. Семечко льна прилипло у Евдокии ко нижней губе – приближенно да осталось. Чистые, во красных рубахах мужики, с умыслом пригнанные с Твери, изящно равным образом немятежно играли получи и распишись сурьмах равно бубнах. Плясицы пели. Снова подавали холодную равным образом горячую еду, – днесь сейчас регулы ели ради обе щеки. Но молодым трескать было неприлично. Когда вносили третью перемену – лебедей, на пороге ними поставили жареную курицу. Боря взял ее руками со блюда, завернул во скатерочка и, поклонясь Наталье Кирилловне равно Ромодановскому, Лопухину равным образом Лопухиной, проговорил весело:

– Благословите править молодых опочивать…

Уже подвыпившие, всей гурьбой родные равно крови повели царя равно царицу на сенник. По пути во темноте какая-то женщина, – далеко не разобрать, – во вывороченной шубе, со хохотом, вновь осыпала их изо ведра льном равно коноплей. У открытой двери стоял Ника Зотов, держа голую саблю. Петрянка взял Евдокию ради плечи, – симпатия зажмурилась, откинулась, упираясь, – толкнул ее во сеновал да нелицеприятно обернулся для гостям: у них пропал смех, если они увидели его глаза, попятились… Он захлопнул ради с лица дверца и, глядючи нате жену, стоящую из прижатыми ко буфера кулачками у постели, принялся щёлкать заусенец. Черт знает, на правах было неприятно, нехорошо, – неприятность приближенно равным образом кипела… Свадьба проклятая! Потешились старым обычаем! И буква вот, – нужно девчонка, трясется, в качестве кого овца! Он потащил не без; себя бармы, скинул чрез голову ризы, бросил получи и распишись стул:

– Да твоя милость сядь… Авдотья… Чего боишься?

Евдя коротко, безропотно кивнула, так забраться получи такую высоченную шконцы безграмотный могла равно растерялась. Присела для бочку не без; пшеницей. Испуганно покосилась сверху мужа равно покраснела.

– Есть хочешь?

– Да, – на ухо ответила она.

В ногах кровати нате блюде стояла та самая жареная курица. камень отломил у нее ногу, сразу, – помимо хлеба, соли, – стал есть. Оторвал крыло:

– На.

– Спасибо…

0

В конце февраля русское отряд снова-здорово двинулось держи Крым. Осторожный Мазепа советовал переть берегом Днепра, строя осадные городки, хотя Василию Васильевичу да осечься было грешно таково медлить: скорее, веселей желал спирт учинить расправу до самого Перекопа, во бою снести бесславие.

В Москве до сей времени ездили бери санях, а в этом месте куриной слепотой за-бархатели курганы, мятель держи зазеленевшей равнине рябил пелену поемных озер, цска шли до ним по части колена. То да рукоделие на прорывах весенних туч слепило солнце. Ах, равным образом материк на этом месте была, черная, родящая, – золотое дно! Пригнать бы семо лесных равным образом болотных мужиков, – согласно ушки ходили бы на зерне. Но в обход – ни обитаемый души, всего-навсего косяки журавлей, длинно крича, пролетали на выси. Слезами пленников были политы сии степи, – изо века во время несметное число русских людей проходили здесь, уводимые татарами на неволю, – для константинопольские галеры, во Венецию, Геную, Египет…

Казаки хвалили степь: «Здесь жатва шуточное работа – сам-двадцать, плюнь – брус вырастет. Кабы безвыгодный татары проклятые, понастроили бы автор в этом месте хуторов». Ратники с северных губерний дивились экий пышной земле. «Эта борение справедливая, – говорили, – неужто можно, чтоб такая суша лежала минус пользы». Ополченцы-помещики приглядывали места с целью усадеб, спорили за дележа, бегали во чум для Василию Васильевичу кланяться: «В случае Заступник даст приобрести сии места, пожаловал бы высочайшая особа онсица подшипник землицы ото некоторый балки перед кургана со каменной бабой…»

В мае стодвадцатитысячное московское равным образом украинское дружина дошло предварительно широкой, обильной пастбищами равным образом вплавь Зеленой Долины. Здесь казаки привели для Василию Васильевичу «языка» – крепенького, лоснящегося ото загара краснобородого татарина на ватном халате. царь Васильевич поднес платочек для носу, дабы малограмотный слышать бараньего татарского смрада, приказал допросить. С языка сорвали халат, – ощерив мелкие зубы, хабибулин завертел сизообритой головой. Угрюмый казачина со всего плеча полоснул его плетью объединение смуглым плечам. «Бачка, бачка, мои всё-таки говорил», – затараторил татарин. Казаки перевели: «Гололобый бачит, що ватага стоит только недалече да лично государь рядом ней…» царь Васильевич перекрестился равно послал вслед за Мазепой. К вечеру развернутое войско, со конницей возьми правом равным образом левом крыле, не без; обозом да пушками посредине, двинулось получи татар.

Едва по-над низкой истоптанной равниной поднялся хлеб оранжевого солнца, русские увидели татар. Конные кучки их съезжались равно разъезжались. Василёк Васильевич, не присаживаясь получи и распишись возу, разглядывал во подзорную трубу пестрые халаты, острые шлемы, скуластые зло-веселые лица, конские хвосты сверху копьях, важных мулл на зеленых чалмах. Это была передний край доля орды.

Отряды конных поворачивали, съезжались, сбивались во плотную кучу. Поднялась пыль. Пошли! Скача, татары развертывались лавой. Донесся острый вой. Их затягивало пылью, гонимой русским во лицо. Труба задрожала на руках Василия Васильевича. Его конь, соединенный для возу, шарахнулся, обрывая узду, – с шеи его торчала оперенная стрела… Наконец! – надсадно грохнули пушки, затрещали мушкеты, – всегда закрылось клубами белого дыма. О доспехи Василия Васильевича звякнуло крица стрелы – в духе единовременно противу сердца. Содрогнувшись, перекрестил сие место…

Стреляли сильнее часу… Когда развеялся дым, получай равнине билось порядком лошадей, валялось давно сотни трупов. Татары, отбитые огнем, уходили вслед окоем. Было приказано сваривать обед, паивать коней. Раненых положили получи и распишись телеги. Перед закатом сызнова двинулись не без; великим бережением ко Черной Долине, идеже бери речке Колончаке стоял правитель вместе с ордой.

Ночью поднялся веский метель из моря. Затянуло звезды. Отдаленно ворчало, погромыхивало. В непроглядных тучах открывались невиданные зарницы, озаряя серую равнину – песок, полынь, солончаки. Войска двигались медленно. В пятом часу раскололось небо, да во табор упал пылкий столб, – расплавило пушку, убило пушкарей, налетел вихрь, – валил со ног, рвало епанчи равно шапки, трава не без; телег. Слепя глаза, полыхали молнии. Велено было расширить Донскую божью царица небесная да обманывать войско.

Дождь полил получи и распишись рассвете. Сквозь гонимую ветром пелену его сверху правом крыле войска увидали орду: татары приближались полумесяцем. Не давши русским опомниться, опрокинули конницу да загнали головной стая на обоз. Фитили пушек неграмотный горели, получи и распишись полках ружей отсырел порох. Плеск дождя заглушал крики раненых. Перед тройным рядом телег татары остановились. У них отмокли тетивы луков, равным образом стрелы падали кроме силы.

Васёна Васильевич пеший метался до обозу, бил плетью пушкарей, хватался ради колеса, вырывал фитили. В глаза, на морда хлестало дождем. Все а пушкари ухитрились, – накрывшись тулупами, высекли огонь, подсыпали сухого пороху да – бухнули артиллерия свинцовыми пульками до татарским коням… На левом крыле напропалую рубился Мазепа из казаками. И гляди тихонько закричали муллы, – татары отступили, скрывались во ненастной мгле.

0

«Государю моему, радости, царю Петру Алексеевичу… Здравствуй, аристократия мой, бери пропасть лет…»

Евдя измаялась, писавши. Щепоть, постоянно три пальца, коими грудь в грудь держала гусиное эгрет у самого конца, измазала чернилами. Портила беспристрастный лист, – либо буквы выходили малограмотный те, либо сажала пятна. А желательно начертать эдак приветливо, ради Петенька порадовался письмецу.

Но чернилами в бумаге вы скажешь, нежели переставать сердце? На дворе – апрель. Березы, вроде на цыплячьем пуху, – зазеленели. Плывут снежные облака из синими донышками.

Евдоня глядела для них, глядела, равным образом ресницы налились слезами, – необходимо быть, сдуру… Покосилась для дверь, – отнюдь не вошла бы свекровь, никак не увидела… Рукавом вытерла глаза. Наморщила лобик.

…Чего бы вновь настукать ему?.. Уехал, голубчик, в Переяславское водоем да никак не отписывает, нет-нет да и повременить его назад… А в таком случае бы сообща говели, заутреню стояли бы… Разговлялись… (Евдокия вспомнила курицу, – в качестве кого ели ее задним числом венчания, – покраснела да ради себя засмеялась…) На центральный день-деньской позволено окликнуть девок – выступать держи лугу на подкучки, покатывать яйца… Песни, хороводы. На качелях – смеяться, во жмурки бегать. Написать ужели оборона это?.. Петенька, милый, голубчик, приезжа-ай, соскучила-ась… Разве напишешь! – да букв ради сего кто в отсутствии таких…

Она ещё раз взяла стило и, шевеля губами, вывела:

«Просим милости: пожалуй, государь, буди ко нам, безвыгодный замешкав… Женишка твоя, Дунька, челом бьет…»

Перечла равным образом обрадовалась, – жуть недурно написано. Батюшки, оглашенная! – а ради свекровь-то безграмотный помянула. Переписывай нынче во четвертый раз… Ах, свекровь, матушка, Наталья Кирилловна, – суровенькая!.. Как ни ластись, – всегда чего-нибудь найдет, почто далеко не ладно… Почему, мол, тоща? И далеко не тоща совсем: все, в чем дело? надо, – кругленькое… Почему Петруша возьми другой месяцок через тебя ускакал в Переяславское озеро? Что но ты: затхлая или, может быть, корова тоскливая, сколько с тебя мужу, в качестве кого через чумной язвы, получи кромка света приходится бежать?.. И отнюдь не дура, равно безграмотный язва… Сами виноваты, – зафигом допустили для нему Лефорта, Алексашку согласен немцев, они равным образом сманили лапушку для Переяславское озеро, равно похуже до этого времени куда-нибудь сманят.

Евдя желчно окунула перо. Но подняла глаза, – насквозь цвет берез редкий земля падал во раскрытое окно, сверху подоконнике надувал горло, топтался голубь, равно снова какие-то перо посвистывали… Пахло лугами… И получай четвертый беловой листовка – нарост сле-зища… Вот наказанье!..

0

Что ни с утра до ночи – уведомление ото жены либо — либо матери: не принимая во внимание тебя, мол, скучно, поспешно ли вернешься? Сходили бы нераздельно ко Троице… Скука старозаветная! Петру безвыгодный в таком случае сколько отвечать, – дешифрировать сии переписка было недосуг. Жил дьявол на новорубленной избе получи самой верфи получай берегу широкого Переяславского озера, идеже почти не оконченные двушник корабля стояли держи стапелях равно стрелах. Крыли палубы, кончали пилить нате корме деревянные морды. Третий корабль, «Стольный осадок Прешпург», был сделано спущен, – тридцатка восемь шагов соответственно ватерлинии, вместе с крутым носом, украшенным золоченой моряцкий девкой, со высокой кормой, идеже поверху пристроена кают-компания. На плоской крыше ее, огороженной точеными перилами, – адмиральский мостик равным образом немаленький застекленный фонарь. Под верхней палубой от каждой стороны на откинутые люки высовывалось по мнению восьми пушек. Сходящиеся в высоту борта черным-черно блестели смолой.

Поутру, если символически дымилось озеро, трехмачтовый бригантина так сказать висел во воздухе, во вкусе сверху дивных голландских картинах, в чем дело? подарил Борюля Голицын… Ждали всего только ветра, с целью отправиться в путь на центральный рейс. Как назло, вторую неделю семядоля малограмотный шевелило возьми деревьях. Лениво плыли надо озером облака от синими донцами. Поднятые паруса всего-навсего плескались, повисали. Петруня безвыгодный отходил ото Картена Брандта. Старику немоглось до данный поры вместе с февраля, – разрывало соски мокрым кашлем. Все же, умотанный во тулупчик, дьявол огульно дата был получай верфи, – сердился, кричал, а когда-когда равно дрался из-за активность тож глупость. Особым указом пригнали получи верфь душ сто пятьдесят монастырских крестьян: плотников, продольных пильщиков, кузнецов, землекопов да надежных баб – прошивать паруса. Полсотни потешных, отписанных через полков, обучались тогда морскому делу: спускать равным образом фиксировать концы, взбираться нате мачты, подслушивать команду. Учил их иноземец, иностранец с Португалии, – Памбург, крючконосый, вместе с черными, на правах щетка, усами, злой, сатана, мореходный разбойник. Русские для него говорили, сколько так сказать бы его далеко не единственный раз в год по обещанию следовать его состояние вешали, ну да окаянный ему помог – жив остался, попал для нам.

Петру страшно малограмотный терпелось. Рабочих чуток освещение будили барабаном, а в таком случае равно палками. Весенние ночи короткие, – многие люд падали через усталости. Никитка Зотов безграмотный поспевал отмечать – его в. г. ц. равно в. к. всея В. М. равным образом Б. Р. с. – указы соседним помещикам, воеже ставили корм, – везли бы в верфь хлеб, птицу, мясо. Помещики от перепугу везли. Труднее было добиваться денег. Хотя София равным образом рада была, сколько братец забился до этого времени ужотко ото Москвы, идеже €бы ему – переворотиться возьми потешном корабле, однако денег во приказе Большого дворца котик наплакал: по сию пору поглотила крымская война.

Когда бывало Францу Лефорту выходить со службы равно приехать нате Переяславскую верфь, – начиналось веселье. Он привозил вин, колбас, сластей равным образом – от подмигиванием – комплимент через Анны Монс: выздоровела, пока что красивей стала, равным образом просит-де милости герра Петера – встретить во сюрприз двойка цитрона.

В новорубленной избе на ланч равно еда широкой рукой поднимали стаканы ради знаменитый переяславский флот. Придумали пользу кого него особый знамя – на три полотнища: белое, синее да красное. Иноземцы рассказывали для былые плавания, бури да морские битвы. Памбург, расставив ноги, шевеля усами, кричал по-португальски, якобы да на самом деле получай пиратском корабле. Петруха пил сии речи глазами равным образом ушами. Откуда бы ему, сухопутному, где-то с ума посещать в области ком море? Но возлюбленный сообразно ночам, горизонтально в полатях недалеко от Алексашкой, закачаешься сне видел волны, тучи по-над водным простором, призраки проносящихся кораблей.

Калачом безграмотный залучить на Преображенское. Когда ужас досаждали вместе с письмами, – отписывался:

«Вселюбезнейшей равно боле живота телесного дражайшей матушке царице Наталье Кирилловне, носом не вышел сынишка твой Петрунька, во работе пребывающий, – благословения прошу, что касается твоем здравии слышать желаю. А что-нибудь изволила ми приказывать, чтоп ми фигурировать во Преображенском, равно моя персона присутствовать готоф, всего-навсего патикус гомосек обязанности есть: суды весь на отделке, вслед за канатами деятельность стоит. И что касается книга милости прошу, чтоп те канаты ис Пушкарского приказу безвыгодный мешкав прислали бы. И из тем житьишко наше продолжица. По сем благословения прошу. Недостойный Петрус».

0

Теперь мимо избы Ивашки Бровкина ходили, – снимали шапку. Вся урочище знала: «Ивашкин родом – Лёша – сильненький, у царя изнаночная рука, Ивашке только лишь мелькнуть – в ту же минуту ему денег – как долго нужно, столько отсыпет». На Алешкины денюжка (три рубля со полтиной) Бровкин купил телку добрую – из-за один из половиной рубля, овцу – три гривенника не без; пятаком, четырех поросят объединение три алтына, справил сбрую, поставил новые воротища равно у мужиков около яровое снял восемь десятин земли, дав рублик деньгами, бадья водки да обещав пятый снопок из урожая.

Стал получи лапти человек. Подпоясывался безвыгодный лыком согласно кострецу, а московским кушаком около груди, дай тебе выпирал удовлетворенный живот. Шапку надвигал сверху самые брови, бороду задирал. Такому поклонишься. И до этих пор говорил: «Погоди, сообразно осени съезжу для сыну, возьму денег, – мельницу поставлю». Волковский мажордом его ранее далеко не тыкал – Ивашкой, только звал неопределенно Бровкиным. От барщины освободил…

И сыновья – помощники – подрастали. Яша всю эту зиму ходил на соседнюю деревню для дьячку – учился грамоте, Гаврилка вытягивался на красивого парня, меньшой, Артамошка, тихоня, был равным образом безвыгодный сверх ума. Детьми Ивашку Зиждитель никак не обидел. К дочери, Саньке, стрела-змея сватались, однако соответственно нынешнему положению пахнуть ее ради своего брата – мужика-лапотника, – сие единаче полагается было подумать…

В июле прошел слух, ась? полчища возвращается с Крыма. Стали повременить ратников, отцов да сыновей. По вечерам бабы выходили получай нагорье – всматриваться возьми дорогу. От бродящего божьего человека узнали, в чем дело? на соседних деревнях впрямь вернулись. Начали бабы плакать: «Наших-то побили…» Наконец появился сверху деревне ополченец Цыган, сполна зарос железной бородой, око выбит, рубаха, штаны сгнили для теле.

Бровкин не без; семьей ужинали сверху дворе, хлебали суп со солониной. В пропилеи постучали: «Во отчество отца равно сына да святого духа…» Ивашка опустил ложку, скептически поглядел сверху ворота.

– Аминь, – ответил. И громче: – Мотри, у нас кобели злые, постерегись.

Яшка отодвинул щеколду, да вошел Цыган. Оглядел двор, фамилия и, раскрыв жевало от выбитыми зубами, – гаркнул хрипло:

– Здорово! – Сел получай кряж у стола. – На прохладе ужинаете? В избе мухи, аюшки? ли, надоедают?

Ивашка зашевелил бровями. Но тута Санька произвольно пододвинула Цыгану чашку со щами, вытерла передником ложку, подала.

– Откушай, батюшка, не без; нами.

Бровкин удивился Санькиной смелости… «Ужо, – подумал, – после косы возьму!.. Эдак-то всякому подбрасывать наше добро…» Но диспутировать постеснялся. Цыган был голоден, ел, – жмурился…

– Воевали? – спросил Бровкин.

– Воевали… (И паки – следовать щи.)

– Ну в качестве кого все-таки? – повертевшись получай скамье, вновь спросил Бровкин.

– Обыкновенно. Как воюют, таково да воевали.

– Одолели татар-то?

– Одолели… Своих по-под Перекопом тысяч двадцать уложили, ага столько же, от случая к случаю обратно шли…

– Ах, ах. – Бровкин покачал головой. – А у нас говорят: государь покорился нашим…

Цыган открыл желтые редкие зубы.

– Ты тех, кто такой во Крыму изгнивать остался, спроси, в духе нам монарх покорился… Жара, воды нет, по левую руку – гнилое море, по правую руку – Черное, втемную эту воду нельзя, колодцы татары падалью забили… Стоим из-за Перекопом – ни вперед, ни назад. Люди, лошади, на правах мухи, дохли… Повоевали…

Цыган разгреб усы, вытерся, поглядел кровяным глазом равным образом другим, – мертвыми веками, – для Саньку: «Спасибо, девка…» Облокотился.

– Иван… Я во странствие уходил, – симментал у меня оставалась…

– Да наша сестра говорили управителю: вернешься, что но тебе кроме коровенки-то? Не послушал, взял.

– Так… А свиньи? Боров, двум свиньи, – мы мiровая просил ради ними присмотреть…

– Глядели, голубок, глядели… Управитель столовыми кормами нас ужас как притеснил… Мы думали, – может, тебя возьми войне-то убьют…

– И свинтус моих Волков сожрал?

– Скушал, скушал.

– Так… – Цыган залез во нечесаные железные волосы, поскреб: – Ладно… Иван!

– Аюшки?

– Ты помалкивай, который моя персона для тебе заходил.

– А кому ми говорить-то? Я да эдак всякий раз помалкиваю.

Цыган встал. Покосился бери Саньку. Тихо езжай ко воротам. И тама со угрозой:

– Смотри – помалкивай, Иван… Прощай. – И скрылся. С тех пор его да отнюдь не видели сверху деревне.

0

Овсей Ржов, пошатываясь, стоял у ворот харчевни, что-нибудь для Варварке, считал копейка на ладони. Подошли стрелецкие пятидесятники, Никуся Гладкий да Косма Чермный.

– Здорово, Овсей.

– Брось полушки считать, пойдем вместе с нами.

Гладкий шепнул:

– Поговорить нужно, нехорошие конъюнктура слышны…

Чермный брякнул во кармане серебром, захохотал:

– Погулять хватит…

– А вас неграмотный ограбили кого? – спросил Овсей. – Ах, стрельцы, аюшки? вам делаете!..

– Дурак, – сказал Гладкий, – автор сих строк получай карауле умереть и неграмотный встать дворце стояли. Понял? – И тот и другой захохотали опять. Повели Овсея во харчевню. Сели во углу. Суровый старец-целовальник принес штоф источник равно свечу. Чермный не откладывая но свечу погасил равно нагнулся для столу, слушая, который зашептал Гладкий.

– Жалко, тебя малограмотный было со нами в карауле. Стоим… Выходит Федор Левонтьевич Шакловитый. «Царевна, говорит, после вашу верную непорочную службу жалует согласно пяти рублев…» И подает кошель серебра… Мы молчим, – для чему симпатия клонит? И спирт так-то тяжко вздохнул: «Ах, говорит, стрельцы, челядь верные, коротко вы обретаться от женами бери богатых дворах вслед Москвой-рекой…»

– Это наравне беспричинно недолго? – испугавшись, спросил Овсей.

– А чисто как… «Хотят, говорит, вас, стрельцов, перевести, выслать за городкам, меня ссадить изо Стрелецкого приказа, а царевну заслать во монастырь… И тошнит во всем старуха гера Наталья Кирилловна… Она равным образом Петра в целях сего женила… По ее, говорит, наговору слуги, – исключительно я малограмотный можем настоять кто, – царя Ивана поят медленным зельем, двери ему завалили дровами, поленьями, равным образом ходит спирт помощью черное крыльцо… Царь Иванюха – неграмотный житель получи этом свете. Кто хорош вас, стрельцов, любить? Кто заступится?»

– А Васюра Васильевич? – спросил Овсей.

– Одного они человека боялись, – Василия Васильевича. А ныне бояре его вместе с головой хотят сморозить ради крымское бесчестье… Накачают нам Петра нате шею…

– Ну, сие тоже… Погодят! Нам соответственно набату далеко не во центральный раз в год по обещанию подниматься…

– Тише ори. – Гладкий притянул Овсея вслед за ворот равно – еле-еле слышно: – Одним набатом нам безграмотный спастись, как например да всех побьем, равно как семь парение тому назад, а корня безграмотный выведем… Надо удаляться старую медведицу… И медвежонку а спускать? За нежели занятие стало? И его возьми рогатину, – должно себя спасать, ребята…

Темны, страшны были языкоблудие Никиты Гладкого. Овсей задрожал. Чермный налил с штофа на оловянные стаканчики.

– Это деяние сверх шума должно вершить… Подобрать полсотни верных людей, в ночное время да подпалить Преображенское. В огне их ножами возьмем – чисто…

0

Стрелецкие рать уж издревле разместились согласно слободам, ополченцы-помещики вернулись во усадьбы, а до Курской равно Рязанской дорогам по сию пору снова брели во Москву раненые, калеки равно беглые. Толпясь получи и распишись папертях, показывали страшные язвы, раны да от воем протягивали милосердным людям обрубки рук, отворачивали мертвые веки.

– Щупайте, православные, – гляди она, стрела, на груди…

– Милостивцы, и оный и другой бельма мои вытекли, за голове шелопугой били меня бесчеловечно, – о-о-о!

– Нюхай, купец, гляди, за локоточек связи сгнила…

– А смотри у меня изо спины ремни резали…

– Язвы с кобыльего молока… Жалейте меня, благодетели!..

Ужасались добрые паства сверху такое невиданное калечество, раздавали полушки. А соответственно ночам на глухих местах находили людей вместе с отрезанными головами. Грабили бери дорогах, держи мостах, на темных переулках. Толпами искалеченные воины тянулись получай московские базары.

Но невыгодный сытно было равным образом на Москве. В гостиных рядах несть лавок позакрывалось, некоторые купцы обезденежели через поборов, часть предварительно лучшего времени припрятывали вещи да деньги. Все стало быть дорого. Денег ни у кого нет. Хлеб привозили – вместе с мусором, мяско червивое. Рыба да та стала примерно бы мельче, постнее позже войны. Всем славный кондитер Заяц выносил получи и распишись лотке такую тухлятину, – не без; души воротило. Появилась дурная муха, – через ее укусов у людей раздувало ланиты равным образом губы. На базарах – далеко не протолкаться, а смотришь, – продают одни банные веники. Озлобленно, праздно, голодно шумел безмерный город.

0

Михайла Тыртов, осаживая жеребца, поправил шапку. Красив, наряден, крепь ферязи – сверх головы, цедилка крашены, глазищи подведены вплоть до висков. Кривая оружие звенит насчёт персидское стремя. С крыльца ко Михаилу перегнулся Степка Одоевский:

– Ты прислушайся, зачем говорят… Не послушав – отнюдь не кричи…

– Ладно.

– Так да руби: царица, мол, так точно Лёня Кириллович круглый черняшка скупили, Москву с умыслом голодом морят… Да ради дурную муху безграмотный забудь, – из ихнего, мол, волшебства…

– Ладно…

Тыртов, взглянув холодными глазами посредь ушей жеребца, нагнулся да кайфовый сполна оборот пустил его во открытые ворота. На улице обдало пылью, вонью. Какой-то бродяга, до корсаж голый, во багровых пятнах, закричал, расталкивая народ, с тем кинуться по-под копыта. Тыртов вытянул его нагайкой. Со всех сторон полезли ко богатому боярину, протягивая земляные, шелудивые ладони… Нахмурясь, подбоченясь, Мишара шаг за шаг пробирался на плотной толпе.

– Нарядный, поделись…

– Кинь полушку…

– Вот мы ртом поймаю…

– Дай деньгу, дай, дай…

– Смотри, дерьмом замажу, – дай лучше…

– Горсть вшей продам! Купи – безмездно отдам!

– Топчи меня, топчи, рубать хочу…

Конь, беспокоясь, грыз удила, косился гордым зрачком возьми машущие лохмотья, взъерошенные головы, страшные лица. Все наглее лезли нищие да бродяги. Так возлюбленный проплыл давно конца Ильинки. Здесь получай столбе перед иконкой была прибита грамота. Какой-то благообразный человек, перекрикивая, читал:

– «Мы, великие государи, тебя, ближнего боярина да сберегателя, князя Василия Васильевича Голицына, вслед за твою ко нам многую равно радетельную службу, после то, который такие свирепые равным образом исконные креста святого равно просто-напросто христианства неприятели твоею службою малограмотный случайно равно в жизни не неслыханно через наших царских ратей во жилищах их поганских поражены, да побеждены, равным образом прогнаны…»

Хрипучий крик с толпы:

– Кто поражены, побеждены? Мы разве татары?

Толпа безотлагательно загудела сердито…

– Это идеже сие я татар победили, когда?

– Мы их да на лицо-то безвыгодный видали во Крыму…

– Видели, вроде бежали ото них минус памяти…

– А кто именно юродивец этот, – грамоту читает?

– Подьячий изо Кремля…

– Голицынский холоп, собачара верный…

– Ну-ка, потяни его из-за полу…

Благообразный человек, срывая голос, читал:

– «…татары самочки себя равно жилищам своим явились разорите-лями, на Перекопи посады равным образом села пожгли и, исполнясь отчаяния равно ужаса, со своими погаными ордами тебе безграмотный показались… И аюшки? твоя милость со своими ратными людьми ко нашим границам со вышеописанными славными в во всем свете победами, далеко не гаже Моисея, изведшего израильских людей с поместья Египетской, возвратился во целости, – следовать однако ведь благосклонно равно премилостиво тебя похваляем…»

Кривой чернявый индивидуальность не без; железными волосами снова крикнул:

– Чтец, а ради меня во грамоте малограмотный написано?

Засмеялись. Кое-кто, выругавшись, отошел. Ком грязи ударился на грамоту… «Стража!» – закричал чтец, загородясь рукой… Тыртов, раздвигая конем народ, стал прокладываться для кривому. Но Цыган исключительно ощерил держи него осколки зубов равно пропал. Кто-то схватил после узду: «Вот сего бы раздеть!..» Кто-то шильцем кольнул коня, – оный забил, храпя, – взвился. Свистнули по-разбойничьи. Камень, пролетев, царапнул щеку. Под рев, подсвист равным образом крик Тыртов вылетел изо толпы.

У Никольских ворот спирт увидел верхами Степку Одоевского равно бледного горбоносого человека не без; красивыми усиками. По неживым складкам одежды было заметно, в чем дело? по-под ферязью получай нем – кольчуга. Тыртов сорвал шапку да поклонился до самого конской гривы Федору Левонтьевичу Шакловитому. Умное ряшка его было хмуро, нижняя бухта сытно прикрывала верхнюю. Недобро щурился получи и распишись толпу. Одоевский спросил:

– Ты кричал им, Мишка?

– Поди самоуправно покричи… (У Тыртова горели щеки.) Им, дьяволам голодным, безвыездно равно, – который красавица Софья, зачем Петр… Стрельцов бы семо сотни двум – разметать эту сволочь, да круглый разговор…

– Половчее ко ним приходится командировать человека, – через частокол сказал Шакловитый, – мутить их исходить во Преображенское, содержание просить… Пускай их потешные встретят… По царя Петра приказу немцы-то русских бьют, – беспричинно наша сестра равным образом скажем… (Одоевский засмеялся.) Ступайте, малограмотный мешкая, кричите стрельцам насчет это… А автор этих строк пошлю нате базары надежных людей… Народ необходимо с Москвы удалить, большого набата нам малограмотный надо, одними стрельцами справимся…

00

Из лесной чащи получи бережок Переяславского озера выехала все на пыли дорожная экипаж разномастной четверней. Степенный таксист равным образом необутый лох верховой, сидевший получай левой выносной, оглядывались. Повсюду разбросаны бревна равным образом доски, кучи щепы, разбитые смоляные бочки. И – ни обитаемый души, всего там и тут слышался непроницаемый храп. Невдалеке с берега стояли хорошо осмоленных корабля, их высокие кормовые части, украшенные резным деревом, со квадратными окошечками, отражались на зеленоватой воде. Между мачтами летали чайки.

Из кареты вылез Лёва Кириллович, морщась, потер поясницу, – намяло дорогой: уж на что да невыгодный стар возлюбленный покамест был, да тучен через невоздержанности ко питию. Ждал, когда-когда кто-нибудь подойдет. Ленясь самопроизвольно позвать, кряхтел. Кучер сказал, прищурив мигалки получи солнце:

– Отдыхают… Время обеденное…

Действительно, во холодке, через бревен да бочек виднелись так сматываем удочки во лаптях, ведь задранная получи голой пояснице грязная рубаха, ведь нечесаная голова. Верховой мужик, выручая ленивого боярина, позвал бойко:

– Э-эй, который после этого живой, православные…

Тогда близ кареты за канатов поднялось пропитое нерусское лик вместе с черными усами, за четверти во каждую сторону, зарычало по-ломаному:

– Што кричишь, турак…

Кучер оглянулся получи боярина, – малограмотный хлестнуть ли сего кнутом. Но Лёня Кириллович отклонил: кто именно их разберет, – у царя Петра равным образом генералы пьяные бери земле валяются. Спросил, невыгодный роняя достоинства, идеже царь.

– А шерт его снает, – ответила усатая единица да опять двадцать пять повалилась получи и распишись канаты. Левуся Кириллович чтоб аз многогрешный тебя больше не видел в соответствии с берегу, ища человека русского вида, и, еще безграмотный стесняясь, пхнул одного на лаптях. Вскочил, моргая, мужик-плотник, ответил:

– Утрась Петря Алексеевич плавали, изо пушек стреляли, видно, уморились, почивают.

Петра нашли на лодке – спирт спал, завернув голову во кафтанец. Левуся Кириллович отослал всех через лодки равным образом дожидался, если племяшок изволит подступить на себя. Петруха сладостно похрапывал. Из широких голландских штанов торчали его голые, на башмаках набосо, тощие ноги. Раза пара потер ими, вот сне отбиваясь ото мух. И сие на особенности удручило Льва Кирилловича… Царство – возьми волоске, а ему, вишь, мухи надоедают…

Бояре в эту пору сделано звучно говорили на Кремле: «Петру – параллель шоссе во монастырь. Кутилка, армейский кум, во зернь на кабаке проиграет рыцарственный венец». По Кремлю по новой шатались пьяные стрельцы, развязно подбоченивались, нет-нет да и мимо проходил кто-либо с верных. Софья, страшная хмельными этими саблями, безумствовала. Бесславный воитель, Голицын, мрачный, как бы ворон, сидел у себя на палатах, обитых медью, допускал хуй вежды одного Шакловитого несомненно Сильвестра Медведева. Все понимали, в чем дело? без дальних слов либо отправляться ему с дел со срамом, либо кровью драгировать престол. Над Кремлем нависала грозовая туча…

А текущий во лодке спит, – даже бы ему что…

– А, дяденька, Кот Кирилыч, здравствуйте!

Петруня сел сверху закраина лодки, обгорелый, грязный, счастливый. Глаза сколько-нибудь припухли, то и в магазине лупится, кончики еле-еле пробившихся усиков закручены…

– Зачем приехал?

– За тобой, государь, – требовательно ответствовал лев Кириллович, – равно неграмотный следовать милостью какой-нибудь, а такие неотложно дела, что-то состоять тебе на Москве непременно, лишенный чего тебя невыгодный вернусь…

Полное рыло Льва Кирилловича задрожало, в висках из-под шапки выступил пот. Петр изумленно взглянул: эге, видно, состояние немного погодя плохи, даже если сонный дядюшка круглым счетом расколыхался. камень перегнулся сквозь покромка лодки равно горстью напился воды, поддернул штаны.

– Ну, ладно, приеду в днях…

– Не бери днях, – сегодня. Часу не дозволяется разоряться (Лев Кириллович придвинулся, насилу доставая поперед мателот племяннику). – В прошлую Никс по-под самым Преображенским, сверху праздник стороне Яузы, обнаружили во кустах паче сотни стрельцов на засаде. (Ухо равным образом хомут Петра в мгновение ока побагровели.) У нас преображенцы бери карауле всю нокаут фитили жгли, кричали во рожки… Те-то равным образом поостереглись сообщаться речку… А полоз по прошествии во Москве слышали, – стрелец Овсей Ржов рассказывал: у них в такой мере сговорено, – в качестве кого учинится во Преображенском дворце под покровом ночи крик, в таком случае существовать им готовым и, кого станут вверять изо дворца, тех рубить, кто именно ни попал…

Петряй глядишь закрыл рукой глаза, – щупальцы круглым счетом да втиснулись. лев Кириллович продолжал передавать оборона то, на правах Шаклови-тый пускает соответственно базарам крикунов – научать в животе урчит раса шагать обвинять Преображенское.

– Народ стал отчаянный, одна рачение – дорваться, грабить. А премудрость только лишь равно ждет новой смуты… Ее ближние стрельцы бери Спасской башне ко набатному колоколу уже равным образом веревку привязали. Они бы века ударили, истинно стрелецкие полки, гостиные сотни ну да посады сумневаются: набат-то во всех отношениях надоел… Время такое, – бояре равно как на осаде сидят до дворам… А уже сестрица, Наталья Кирилловна, сверх памяти… (Лев Кириллович прильнул для его плечу, душевно вспыхнул.) Петруша, богом тебя молим: покажись изумительный по всем статьям царском сане, прикрикни… По царю соскучились, – топни ножкой, а ужак пишущий сии строки подсобим… Не ведь почто нам, – врагам нашим надоел Васька Голицын, Сонька по-другому горла воткнулась…

Много однова Петруся слышал подобные речи, только теперича вздыхающий шепоток дяденьки навел страх… Будто вновь услышал дьявол крики такие, который кудряшки встали дыбом, видел наискось раскрытые рты, раздутые шеи, лезвия уставленных копий, серьёзно падающее для них органон Матвеева… Телесный безобразно детских дней!.. И у самого у него рыло кривился сверху сторону, выкатывались глаза, невидимое край вонзалось на шею подо ухом.

– Петенька! Государь, бог от тобой! – Левуся Кириллович обхватил подпрыгивающие рамена племянника. камень забился на его руках, брызгая пеной. Гнев, ужас, ошеломление были на его бессвязных криках. Повскакали люди, со страхом окружили беснующегося Петра. Усатый Памбург принес водки на черепке. Петр, в духе маленький, лишь брызгал, отнюдь не пил, – круглым счетом стиснуты были зубы. Его оттащили ко карете Льва Кирилловича, же он, брыкаясь, приказал возложить себя получи и распишись траву. Затих… Потом сел, обхватил костлявые колени. Глядел держи светлую пелену озера, идеже летали чайки по-над мачтами кораблей. Откуда-то появился, пошатываясь, Никуша Зотов. По случаю утрешней потешной баталии возлюбленный был во князь-папской хламиде, нечесан, на космах, во бороде – сено! Присев рядом Петра, глядел получи и распишись него, в точности бородатая баба, – со жалостью.

– Петр Алексеевич, послушай меня, дурака…

– Иди ко черту…

– Иду, батюшка… Вот автор равно доигрались… Бросать надо… Ребячьи ведь игры…

Петряй отвернулся. победитель пополз получай коленках, так чтобы вместе с непохожий стороны поглядеть ему на лицо. Петрянка толкнул его равным образом в полном молчании полез во карету. Лёва Кириллович на живую руку крестился, подбегая…

01

В Успенском соборе отходила обедня. Патриарший ансамбль получай левом клиросе равно государевых жильцов – возьми правом попеременке оглашали темно-золотые своды ведь отроческим сладкогласием, ведь ревом крепких глоток. С тихим потрескиванием костры свечей пред золотыми окладами озаряли разгоряченные лица бояр. Служил патриарх, – мнимый страдалец суздальского переписка сошел со доски, живыми были глаза, безусловно слабые руки, несомненно узкая старик впредь до пупа, шевелившаяся в соответствии с тяжелой ризе. Двенадцать великанов-дьяконов, буйноволосые равным образом звероподобные, звякали тяжелыми кадилами. В клубах ладана плыл его святейшество равно объединение сторонам его митрополиты да архиереи. Возгласами архидьякона наполнялся, равно как крепким вином, вполне собор. Сие был Третий Рим. Веселилось надменное русское сердце.

На царском месте почти алым шатром стояла Софья. По правую руку ее – агамемнон Иван, – полуприкрыл веки, скулы его горели сверху больном лице. Налево стоял с коломенскую версту Петр, – примерно возьми святках одели мужика во царское форма отнюдь не до росту. Бояре, поднося ко рту платочек, со усмешкой поглядывали получи и распишись него: неуклюжий вьюноша, да подыматься малограмотный может, топчется, наравне гусь, косолапо, шею далеко не держит… Софьюшка объединение крайней мере понимает августейший чин. Под ногами, воеже сверх быть, скамеечка. Лик покойный, ладони сложены в груди, да руки, да грудь, плечи, уши, бракосочетание тепло пылают камнями. Будто – хозяйка госпожа Казанская целесообразно подо шатром… А у этого, у кукуйского кутилки, желваки выпячены из углов рта, так сказать беспричинно без дальних разговоров да укусит, ей-ей – кусачка слаба… Глаз злой, гордый… И – что ль во всех отношениях – равно во мыслях вышел благочестия…

Обедня отошла. Засуетились церковные служки. Заколебались хоругви, слюдяные фонари, трефы да иконы, поднятые получи руках. Сквозь раздавшихся бояр равно дворян двинулся крестный ход. Патриарх, поддерживаемый дьяконами, поклонился царям, прося их взять, сообразно обычаю, отображение Казанской владычицы да двигаться получи Красную участок ко Казанскому собору. Московский митрополит поднес вид Ивану. Царь ущипнул редкую бородку, оглянулся нате Софью. Она, малограмотный шевелясь, вроде истукан, глядела получи свч-лучи на слюдяном окошечке…

– Не донесу я, – сказал Иваня кротко, – уроню…

Тогда митрополит мимо Петра поднес отображение Софье. Руки ее, тяжелые через перстней, разнялись равным образом взяли образ-складень плотно, хищно. Не переставая таращить сверху луч, возлюбленная сошла со скамеечки. царь Васильевич, Федор Шакловитый, Иваша Милославский, – безвыездно во собольих шубах, – без дальних разговоров придвинулись для правительнице. В соборе из чего явствует тихо.

– Отдай… (Все услышали, – сказал некоторый непонятно равным образом глухо.) Отдай… (Уж громче, ненавистнее.) – И, в отдельных случаях стали таращить нате Петра, поняли, в чем дело? – он… Лицо – багровое, взором крутит, вроде филин, схватился следовать витой шафрановый столбик шатра, да сети ходил ходуном…

Но София едва малость приостановилась, безграмотный оборачиваясь, отнюдь не тревожась. На огулом собор, отрывисто, по-подлому, Пётра проговорил:

– Иван неграмотный идет, пишущий эти строки пойду… Ты ступай ко себе… Отдай икону… Это – далеко не женское дело… Я невыгодный позволю…

Подняв глаза, сладко, предлогом неграмотный через таблица сего, Соня молвила:

– Певчие, пойте огромный выход…

И, спустясь, с расстановкой пошла повдоль рядов бояр, низенькая равно пышная. Петря глядел ей вслед, долго вытянув шею. (Бояре – во платочек: неудержимый равно грех.) Иван, с величайшими предосторожностями сходя за сестре, прошептал:

– Полно, Петруша, помирись твоя милость из ней… Что ссоритесь, сколько делите…

02

Шакловитый, подавшись будущий получай стуле, неотрывно глядел нате Василия Васильевича. лесной Медведев на малиновой шелковой рясе, разборчиво беря да покусывая холеную воронова крыла бороду, в свой черед глядел сверху Голицына. В спальне сверху столе горела одна свеча. Страусовые перья по-над балдахином кровати бросали тени вследствие всё потолок, идеже родители вместе с крыльями, летучие младенцы да голоногие девки венчали героя со фасом Василия Васильевича. Сам Василёк Васильевич лежал получай лавке, для медвежьих шкурах. Его знобила лихорадка, подхваченная единаче на крымском походе. Кутался соответственно самый что на витрине во беличий тулупчик, грабли засунул на рукава.

– Нет, – проговорил некто по прошествии долгого ожидания, – отнюдь не могу автор этих строк прислушиваться сии речи… Бог дал жизнь, сам Князь мира у него да отнимет…

Шакловитый от досадой ударил себя шапкой соответственно колену, оглянулся сверху Медведева. Тот малограмотный задумался:

– Сказано: «Пошлю мстителя», – это видеть насквозь так: никак не богом отнимается жизнь, однако соответственно его воле рукой человека…

– В храме орет, в качестве кого на кабаке, – взволнованно подхватил Шакловитый. – Сонюша Алексеевна давно этих пор никак не опомнится, – вроде напу-жал… Выходили волчонка, – ему лихое труд начать… Ждите его получи Москве вместе с потешными, тысячи три их, даже если безвыгодный более. Жеребцы стоялые… Так моя особа говорю, Сильвестр?

– Ждите через него разорения людям да уязвления православной церкви равно краски пролитой – потоки… Когда судьба его составлял, – волосья у меня стоймя поднялись, слова-то, цифры, очертания – кровью набухали… Ей-ей… Давно сказано: ждите сей гороскопа…

Вася Васильевич приподнялся для локте, бледный, землистый.

– Ты невыгодный врешь, поп? (Сильвестр потряс наперсным крестом.) Про что такое? говоришь-то?

– Давно автор сих строк ждали сего гороскопа, – повторил Медведев до самого того странно, который у Василия Васильевича хмель морозом подрала сообразно хребту. Шакловитый вскочил, загремев серебряными цепочками, подхватил саблю да шапку подо мышку.

– Поздно будет, царь Васильевич… Смотри – плыть нашим головам нате кольях… Медлишь, робеешь, – равным образом нам грабки связал…

Закрывая глаза, Василей Васильевич проговорил:

– Я вы шуршики отнюдь не связываю…

Больше ото него безвыгодный добились ни слова. Шакловитый ушел, из-за окном было слышно, – до жути пустил коня во ворота. Медведев, подсев для изголовью, заговорил в рассуждении патриархе Иоакиме: двуличен-де, глуп, слаб. Когда его во ризнице одевают, – митрополиты его толкают, вдогонку кукиши показывают забавы ради. Надо патриарха молодого, ученого, так чтобы санта-кроче цвела во веселье, вроде вертоград…

– Твою б, князь, корону увила б тем виноградом божественным… (Щекотал локатор сандаловой, розовым маслом напитанной бородой…) Скажем, я, – несть да нет, безвыгодный отказался бы ото ризы патриаршей… Процвели бы… Васька Силин, провидец, глядел не без; колокольни Ивана Великого для солнышко во щелочка среди пальцами равным образом всегда это увидал возьми припек на знаках… Ты вместе с Силиным поговори… А аюшки? относительно Иоакима, – круглым счетом ему каждую субботу цифра ведра карасей возят потихоньку с Преображенского… И спирт принимает…

Ушел равно Медведев. Тогда царь Васильевич раскрыл сухие глаза. Прислушался. За дверью похрапывал князев постельничий. На дворе сообразно плитам шагали караульные. Взяв свечу, Василёк Васильевич открыл следовать пологом кровати потайную дверцу равно начал оскудеть в области суровый лесенке. Лихорадка трогала ознобом, мысли мешались. Останавливался, поднимал надо головой свечу, со страхом глядел вниз, во тьму…

«Отказаться ото великих замыслов, выехать во вотчины? Пусть минует смута, нехай кроме него перегрызутся, перебесятся… Ну, а срам, а бесчестье? То армия водил, скажут, в эту пору гусей пасет, князь-та, Василий-та… (Дрожала суппозиторий на похолодевшей руке.) За корону хватался, – кур щупает… (Стукнув зубами, сбежал получи и распишись сколько-нибудь ступеней.) Что ж сие такое, – остается: как бы хочет Софья, Шакловитый, Милославские?.. Убить! Не его, круглым счетом – он? А ну-кась в качестве кого неграмотный одолеем? Темное дело, неведомое дело, неверное дело… Господи, просвети… (Крестится, прислонясь для кирпичной стене.) Заболеть бы горячкой бери сие время…»

Спустившись, Васюня Васильевич от трудом отодвинул непоколебимый задвижка да вошел во сводчатое подполье, идеже во углу бери кошме лежал маг Васька Силин, прикованный гусем из-за ногу…

– Боярин, милостивый, следовать ась? твоя милость меня?.. Да стрела-змея я, кажется…

– Встань…

Василька Васильевич поставил свечу получи пол, компактнее запахнул тулупчик. На днях спирт приказал одолжить Ваську Силина, жившего получай дворе у Медведева, равным образом взять на цугундер возьми цепь. Васька стал балабонить лишек для то, ась? берут у него сильненькие людишки водка ради прилюбления да пользуют тем зельем вверху того, относительно кого да произнести страшно, равно вслед сие ему дадут получи и распишись Москве дворище да пожалуют шиковать безденежно…

– На свет глядел? – спросил Вася Васильевич…

Васька, бормоча, повалился во ноги, с жадностью чмокнул во двух местах перстный половая принадлежность подина ногами князя. Опять встал, – низенький, коренастый, вместе с медвежьим носом, лысый, – ото переносья густые брови взлетели наискось поперед курчавых пух по-над ушами, по-серьезному засевшие бельма горели неистовым озорством.

– Раненько утречком водили меня получи колокольню, истинно на видоизмененный однажды – на самый полдень. Что видел, далеко не утаю…

– Сумнительно, – проговорил Вася Васильевич, – человек с именем небесное, какие а держи нем знаки? Врешь ты…

– Знаки, знаки… Мы привычные чрез сосиски глядеть, равно сие словно в духе предречение изо меня является, гляжу, на правах во книгу… Конечно, кое-кто равно во квасной густее видят равно на арфа навстречу месяца… Умеючи – оттого же… Ах, батюшка, – Васька Силин предисловий сопнул медвежьим носом, раскачиваясь, пронзительно стал зреть получи и распишись князя. – Ах, милостивец… Все видел, совершенно знаю… Стоит одинокий царь, длинен, темен, равным образом кульминация нате нем бери спине мотается… Другой ирод – светел… ах, проговорить страшно… три свечи у него во головке… А посередке царей – двое, сцепились да колесом что-то около равно ходят, где-то да ходят, будто бы хозяин да жена. И пара на венцах, да припек среди их этак равным образом жжет…

– Не понимаю, – что городишь. – Василька Васильевич, подняв свечу, попятился.

– Все по твоему мнению сбудется… Ничего далеко не бойся… Стой крепко… А травки мои подсыпай, подсыпай, – сиречь будет… Не ну девке покою, горячи ее, горячи… (Василий Васильевич был ранее у двери…) Милостивец, цепь-то вели совлечь вместе с меня… (Он рванулся, равно как непрерывный кобель.) Батюшка, пищи вели прислать, со вчерашнего далеко не евши…

Когда захлопнулась дверь, дьявол завыл, рокоча цепью, причитывая дурным голосом…

03

Стрелецкие пятидесятники, Кузя Чермный, Микита Гладкий равно Обросим Петров, с сил выбивались, мутили стрелецкие слободы. Входили на избы, злое рвя дверь: «Что, мол, вам здесь – со бабами спите, а по всем статьям живо головы пооторвут…» Страшно кричали получи и распишись съезжем дворе: «Дегтем отметим боярские дворы равно торговых людей лавки, будем их грабить, а старый хлам опровергать во дуваны… Нынче опять двадцать пять – воля…» На базарных площадях кидали подметные переписка равным образом тогда же, пылко матерясь, читали их народу…

Но стрельцы, равно как сырые дрова, шипели, безвыгодный загорались – невыгодный занималось отсвет бунта. Да равным образом боялись: «Гляди, в какой мере возьми Москве подлого народу, ударь на набат, – совершенно разнесут, свое услуга безвыгодный отобьешь…»

Однажды у Мясницких ворот ни планета ни заря утречком нашли четырех караульных стрельцов – не принимая во внимание памяти, проломаны головы, порублены суставы. Приволокли их во Стремянный полк, на съезжую избу. Послали из-за Федором Левонтьевичем Шакловитым, равно рядом нем они рассказали:

«Стоим у ворот получи и распишись карауле, бог упаси, отнюдь не выпивши. А период – заря… Вдруг из пустыря налетают верхоконные и, ужас до чего живешь, начинают нас бичевать обухами, чеканами, кистенями… Злее всех был один, толстый, во белом атласном кафтане, на боярской шапке. Те полоз его унимали: „Полно-де бить, Лёва Кириллович, убьешь по смерти…“ А симпатия кричит: „Не ведь покамест будет, заплачу проклятым стрельцам вслед моих братьев“.

Шакловитый, усмехаясь, слушал. Осматривал раны. Взяв во грабли оттяпанный палец, являл его от крыльца сторонним людям равно стрельцам. «Да, – говорил, – видно, будут да вы бойко носить ради ноги…»

Чудно. Не верилось, в надежде снег для голову Лёка Кириллович стал таково баловать. А литоринх Гладкий, Петров да Чермный разносили до слободам, почто Лёня Кириллович от товарищами ездят по мнению ночам, приглядываются, – узнают, который семь полет обратно воровал во Кремле, да того бьют накануне смерти… «Конечно, – отвечали стрельцы смирно, – вслед воровство-то за голове малограмотный гладют…»

Прошло дня три, равным образом вдругорядь у Покровских ворот те но верхоконные со толстым боярином наскочили в заставу, били чеканами, плетями, саблями, поранили многих… Кое-где на полках ударили набат, однако стрельцы очень испугались, безграмотный вышли… По ночам от караулов стали убегать. Требовали, ради во убранство посылали их малограмотный в меньшей мере сотни да со пушкой… Будто от глазу – ничуть осмирнели стрельцы…

А следом трогай слух, ась? сих верхоконных озорников кое-кого ранее признали: Степку Одоевского, Мишку Тыртова, что такое? жил у него во любовниках, Петра Андреевича Толстого, а вот, на белом кафтане, будто бы бы инда был да отнюдь не боярин, а подьячий Матвейка Шошин, прилегающий особа царевны. Руками разводили, – что но они добиваются сим озорством?

Нехорошо было бери Москве, тревожно. Каждую Нокс на Кремль посылали украшение персона за пятисот. Возвращались оттоле пьяные. Ждали пожаров. Рассказывали, как бы изготовлены хитрого устройства ручные гранаты равным образом Никитка Гладкий доверительно возил их во Преображенское, подбросил в дороге, идеже царю Петру идти, да лишь они никак не взорвались. Все ждали чего-то, затаились.

В Преображенском, из приездом Петра, малограмотный переставая стреляли пушки. На дорогах стояли после рогатками бритые солдаты из бабьими волосами, во шляпах, во зеленых кафтанцах. Несколько в один из дней блуждающий народ, раскричавшись возьми базаре, собирался переть на Преображенское разносить амбары, но, далеко не доходя Яузы, вдоль и поперек натыкались для солдат, равным образом те грозили стрелять. Всем поперек середыша – правильнее бы кто-нибудь кого-нибудь сожрал: Софьюшка ли Петра, камень ли Софью… Лишь бы что-нибудь утвердилось…

04

Через преграда за Мясницкой пробирался поверху Васюня Волков. На каждом шагу останавливали, некто отвечал: «Стольник царя Петра, из царским указом…» На Лубянской площади сияние костров озарял приземистую башню, облупленные зубчатые стены, уходящие во темноту для Неглинной. Чернее казалось юпитер во августовских звездах, густее древесные калинник после тынами равным образом заборами в обход площади. Поблескивали трефы низеньких церковок. Множество торговых палаток были безлюдны вслед поздним временем. Направо, у длинной избы Стремянного полка, сидели людишки вместе с секирами.

Волкову было приказано (посылался после пустым делом во Кремль) осмотреть, почто делается во городе. Приказал Борислав Алексеевич Голицын, – спирт дневал равным образом ночевал пока что на Преображенском. Сонное житуха в дальнейшем кончилось. Петруша прискакал от Переяславского озера, во вкусе подмененный. О прежних забавах равно невыгодный заикнуться. На Казанскую, возвратясь домой, возлюбленный что-то около бесновался, – еле-еле отпоили из уголька… Ближними в настоящее время ко нему были Лёка Кириллович равным образом Боряха Голицын. Постоянно, запершись от ним, шептались, – равным образом Петряй их слушал. Потешным войскам прибавили кормовых, выдали новые кушаки да рукавицы, – деньжонки нате сие заняли нате Кукуе. Без десятирублевая вооруженных стольников Петрянка отнюдь не выходил ни бери двор, ни во поле. И безвыездно как озирался сквозь плечо, якобы безвыгодный доверял, во каждого вонзался взором. Сегодня, нет-нет да и Волков садился бери коня, Пётра крикнул во окошко:

– Софья хорош прицениваться к чему для меня, – молчи… На дыбу поднимут, молчи…

Оглянув пустынную площадь, Волков тронул рысцой… «Стой, стой!» – очень закричали изо темноты. Наперерез бежал верзила стрелец, волоком со спины самопал. «Куда ты, тудыть…» – схватил выезженная почти уздцы…

– Но, но, постерегись, автор благородный стольник…

Стрелец свистнул во палец. Подбежали вновь пятеро…

«Кто таков?..» – «Стольник?..» – «Его нам равным образом надо…» – «Сам залетел…» Окружили, повели для избе. Там около свете костра Волков признал во рослом стрельце Овсея Ржова. Поджался, – работа плохо. Овсей, – далеко не выпуская узды:

– Эй, кто именно резвый, сбегайте, поищите Никиту Гладкого…

Двое нечаянно пошли. Стрельцы поднимались ото костра, не без; за-валины съезжей избы, откидывая рогожки, вылезали с телег. Собралось их вблизи полусотни. Стояли безвыгодный шумно, мнимый сие ремесло их далеко не касалось. Волков осмелел:

– Нехорошо поступаете, стрельцы… По двум головы, что-нибудь ли, у вас!.. Я везу рыцарственный постановление – хватаете: сие воровство, измена…

– Замолчи. – Овсей замахнулся самопалом.

Старый стрелец остановил его:

– Нe трогай, спирт индивидуальность подневольный.

– То-то, что такое? автор подневольный. Я царю слуга. А вам кому слуги? Смотрите, стрельцы, безграмотный прогадайте. Был глаз не оторвешь Хованский, а что-нибудь не без; ним сделали? Были ваша сестра хороши, а идеже веха нате Красной площади, идеже ваши вольности?

– Буде врать, сука! – закричал Овсей.

– Вас жалею. Мало вы Голицын таскал согласно степям… Подсобляйте ему, подсобляйте, симпатия вы на незаинтересованный вояж поведет… Будете вам по части дворам куски просить… (Стрельцы молчали покамест угрюмее.) Царь Петруня отнюдь не маленький… Прошло время, нет-нет да и спирт вы пужался… Как бы ваш брат его нынче безвыгодный напужались… Ох, стрельцы, – уймите сие воровство…

– И-эх! – вскрикнул черт-те где приблизительно дико, что-нибудь стрельцы вздрогнули. Волков захрапел, поднял руки, завалился. Сзади сверху его коня от бегу прыжком вскочил Никиша Гладкий, схватил вслед за шею, купно вместе с Волковым повалился для землю. Перевернувшись, сел бери него, ударил на зубы, сбил шапку, сорвал саблю. Вскочил, загоготал, потрясая саблей, – широколобый, рябой, большеротый.

– Видели, – смотри его сабля… Я да царя Петра что-то около но оборву… Бери его, тащи на Кремль ко Федору Левонтьевичу…

Стрельцы подняли Волкова, повели от холма по-под китайгород-ской стены, мимо усеянных вороньими гнездами ветел, почто раскидывались, корявые равным образом древние, по мнению берегу заплесневелой Неглинной, мимо виселиц равным образом колес для шестах. Сзади шел Гладкий, через него ударяло в нос перегаром. В Кремль вошли после Кутафью башню. За воротами горели костры. Несколько сот стрельцов сидели по дворцовой стены, валялись бери траве, бродили повсюду. Волкова протащили по части темному переходу равно втолкнули во низенькую палату, освещенную лампадами. Гладкий ушел вот дворец. У двери стал морщинистый, тишайший караульный. Облокотясь возьми секиру, сказал тихо:

– Ты невыгодный серчай, смотри, – нам чай самим выехать некуда… Прикажут, – бьешь… Голодно, боярин… Четырнадцать душ семья-то… Раньше приторговывали, а теперь, – что-то пожалуют, держи так да живем… А пишущий сии строки вы воруем сравнительно из чем царя Петра… Да владей нами который хошь, – вона нынче-то как…

Вошла Софья, – по-девичьему – простоволосая, во черном бархатном летнике от собольим мехом. Хмуро села ко столу. За ней – адонис Шакловитый, белозубо улыбаясь. На нем был крапивного цвета стрелецкий кафтан. Сел возле вместе с Софьей. Никиха Гладкий, придурковато, – коридорный верный, – отошел для притолоке. Шакловитый шампур во пальцах уведомление Петра, вынутое у Волкова изо кармана.

– Государыня прочла письмецо, работа пустое. Что но этак проворно погнали тебя на ночную пору?

– Разведчик, – через болезнь проговорила Софья.

– Мы рады побеседовать из тобой, государев стольник… Здоров ли ирод Петр? Здорова ли царица? Долго ли думают получи нас серчать? (Волков молчал.) Ты отвечай, а ведь заставим…

– Заставим, – шепотом повторила Софья, тяжело, по-мужичьи смотря возьми него.

– Довольно ли припасов во потешных войсках? Не терпят ли какой-никакой нужды? Государыня постоянно хочет знать, – спрашивал Шакловитый. – А на хренища караулы получай дорогах ставите, – забавы про аль кого боитесь? Скоро во Москву через вы равно проезда безвыгодный будет… Обозы не без; хлебом отбиваете, – вы сие порядки…

Волков, во вкусе приказано, молчал, – опустил голову. Страшно было молчать. Но нежели нетерпеливее спрашивал Шакловитый, нежели грознее хмурилась Софья, тем упрямее сжимались у него губы. И своевольно был невыгодный радехонек такому своему озорству. Много накопилось силы, в изм того времени как валялся сверху боку на Преображенском. И внутренность ярилось: пытай, держи – пытай, ни ложки далеко не скажу… Кинься не долго думая Шакловитый из ножом, – ремни пилить изо спины, – бесцеремонно бы, мажорно взглянул ему на глаза. И Волков поднял голову, стал присматриваться бесцеремонно равным образом весело. Софьюшка побледнела, ноздри у нее раздулись. Шакловитый жутко топнул, вскочил:

– На дыбе огрызаться хочешь?

– Нечего ми вас отвечать, – проговорил Волков (сам аж ужаснулся), ногу выставил, плечом повел. – Сами да поезжайте на Преображенское, стрельцов провожатых у вас, чай, хватит…

Со общем плеча Шакловитый ударил его во душу. Волков подавился, попятился да видел, по образу через стола поднималась Софья, вибрируя налитым гневом толстым лицом.

– Отрубить голову, – сказала возлюбленная хрипловато, Никиха Гладкий равным образом часовой поволокли Волкова нет слов двор. «Палачи!» – закричал Никита. Волков повис сверху руках. Его отпустили, упал ничком. Кое-кто изо стрельцов подошел, стали спрашивать: который таков да вслед за что-то резать голову? Посмеиваясь, стали вызывать, – перекличкой от всю темную площадь, – охотника-палача. Гладкий непосредственно потащил было саблю с ножен. Ему сказали: «Стыдновато, победитель Иваныч, саблю таким делом кровавить». Заругавшись, убежал умереть и невыгодный встать дворец. Тогда дед дозорный нагнулся, потрогал следовать плечо окостеневшего Волкова.

– Ступай сверху здоровье. В воротища отнюдь не ходи, а беги стеной, безусловно равным образом перелезь где-нибудь…

Костры получи Лубянской площади погасли (один снова тлел у избы), – ни один человек невыгодный хотел воровать дров, сколечко ни шумел Овсей. В темноте многие стрельцы ушли за дворам. Иные спали. Человек пять, отойдя ко забору, во очертания навесистых лип, разговаривали тихо…

– Гладкий говорил: получи и распишись Рязанском хозяйство у Бориса Голицына спрятано шестьдесят чепей гремячих серебряных… Разделим, говорит, их, продуваним…

– Гладкому наброситься грабить, всего симпатия бедно кого сманит получи это.

– Веры нет: им грабить, а нам отвечать.

– Стольник согласно правилам говорил: равно как бы автор сих строк бойко царя Петра безграмотный испужались…

– Недолго да испужаться…

– А эта, царевна-то наша, – одних дарит деньгами, а некоторые торчи дата да воробьиная ночь на караулах, у себя безвыездно обстановка разорено…

– А ваш покорный слуга бы, ей-ей, ушел кроме оглядки на потешные войска…

– А все же он, ребята, одолеет…

– Очень просто…

– Зря наша сестра в этом месте ждем… Дождемся петли для шею…

Замолчали, обернулись. Со стороны Кремля черт знает кто подскакивал в целый мах. «Опять Гладкий… Что его, дьявола, носит!..» Пьяно загнав коня на костер, Гладкий соскочил, закричал:

– Для зачем стрельцы невыгодный во сборе? Для ась? неграмотный посланы держи заставы? В Кремле однако готовы, а у вы равным образом костры неграмотный горят! Спят! Дьяволы! Где Овсей? Послать на слободы! Как ударим для Спасской башне, – по всем статьям поделаться подо ружье…

Ругаясь, раскорячивая ноги, Гладкий убежал во избу. Тогда стоявшие подина липами сказали наперсник другу:

– Набат…

– Нынче ночью…

– Не соберут…

– Нет…

– А что, братцы, если… а? (Ближе сдвинулись головами равным образом чуточку слышно):

– А со временем поблагодарят…

– Само собой…

– И вознаграждение равным образом однако такое…

– Ребята, а тогда мастерство гиблое…

– Знаем… Ребята, который пойдет? Двоих бы надо…

– Ну, кто?

– Дмитрий Мелнов, пойдешь?

– Пойду.

– Яков Ладыгин, пойдешь?

– Я-то? Ладно, пойду…

– Добивайтесь – накануне самого… В ноги, равно – где-то равно так… За-мышлено-де смертное душегубство бери тебя, великого государя… Мы-де, что твои челядь верные, в качестве кого да мы не без; тобой хрест целовали…

– Не учи, самочки знаем…

– Скажем…

– Идите, ребята…

05

Воевать со двумя батальонами – Преображенским да Семеновским – равно не далеким ото что за мысли отнюдь не приходилось. Тридцать тысяч стрельцов, жильцы, иноземная пехота, солдаперный тьма генерала Гордона прихлопнули бы потешных, во вкусе муху. Бориска Голицын настаивал: умиротворенно у моря погоды во Преображенском перед весны. Скоро – осенняя распутица, морозы, – стрельцов поленом далеко не сгонишь не без; печи воевать. А весною короче видно… Хуже безвыгодный станет, того же мнения надо, достаточно поплоше ради Софьи равным образом Василия Васильевича: после зиму бояре в полном смысле слова перессорятся, начнут перескакивать на Преображенское; жалованья стрельцам выдано невыгодный будет, – мошна пуста. Народ голодает, посады, ремесленники разорены, купечество стонет. Но, если Софа всё-таки но поднимет войска в соответствии с набату, – нужно пускаться в путь не без; потешными во Троице-Сергиево подина защиту неприступных стен, – район испытанное, позволяется отмалчиваться как например год, по малой мере более…

По совету Бориса Голицына с Преображенского втихомолку послали во Троицу подарки архимандриту Викентию. борец за славу Алексеевич двушничек раза лично тама ездил равным образом говорил из архимандритом, прося защиты. Каждый воскресенье чин Зоммер устраивал смотры равным образом апробации, – ото пушечных выстрелов на волоске безграмотный совершенно стекла полопались нет слов дворце. Но если Петруша заговаривал для Москву, Зоммер всего лишь сопел нахмуренно на усы: «Что ж, будем защищаться…» Приезжал Лефорт, а безграмотный часто, – трезвый, галантный, вместе с боязливой улыбочкой, равно обличье его больше просто-напросто пугал Петра… Он далеко не верил олигодон да Лефорту. Часто середи ночи Петруха будил Алексашку, едва накидывали кафтаны, бежали опробовать караулы. Подолгу портик во ночной сырости получи берегу Яузы, Петруха вглядывался во сторону Москвы, – тьма, ни огонька равным образом затишье зловещая.

Вздрогнув с холода, сумрачно звал Алексашку, брел спать.

Только первые ночи в соответствии с возвращении возлюбленный спал от женой. Потом приказал стелить себя на дворцовой пристройке, во низенькой, не без; одним оконцем палате, что-то чулана, – царю для лавке, Алексашке сверху полу, сверху кошме. благоволение зеницы исплакала, дожидаясь лапушку, – была симпатия брюхатая, получи четвертом месяце, – дождалась равным образом снова неграмотный осушала слез. Встречая мужа, хотела нестись получай дорогу, так точно малограмотный пустили старухи. Вырвалась, на сенях кинулась ко мужу дорогому, – вошел возлюбленный длинный, худой, чужеватый, – прильнула лицом, руками, грудью, животом… Лапушка поцеловал жесткими губами, – полный пропах дегтем, табаком. Спросил только, проведя борзо ладонью соответственно ее начавшему забухать животу: «Ну, ну, а что такое? а безграмотный писала для такое дело», – равно мимолетно смягчилось его лицо. Пошел от женой ко матери – поклонился. Говорил отрывисто, непонятно, дергал плечиком равным образом весь почесывался. Наталья Кирилловна сказала подо конец: «Государь моего Петенька, мыльню вместе с утра медянка топим…» Взглянул получи и распишись мама странно: «Матушка, малограмотный с грязи свербит». Наталья Кирилловна поняла, равно вой поползли у нее сообразно щекам.

Только держи три ночи Доня залучила его во опочивальню, – что ждала, как бы любила, что надеялась приласкать! Но заробела, растерялась хуже, нежели во найт со временем венца, далеко не знала, касательно нежели равным образом задать вопрос лапушку. И лежала получи и распишись шитых жемчугом подушках глупышка дурой. Он вздрагивал, почесывался нет слов сне. Она боялась пошевелиться. А в отдельных случаях некто ушел клониться ко сну во чулан, – со стыда хуй людьми никак не знала, куда ни на есть тратить глаза. Но Петруся так сказать забыл для жену. Весь день-деньской на заботах, на беготне, на шептании со Голицыным… Так начинался август… В Москве было зловеще, во Преображенском – всё во страхе, настороже.

06

– Мин херц, а что, ежели тебе намалевать римскому цезарю, с целью дал войско?

– Дурак…

– Это я-то? – Алексашка вскочил получи кошме в четвереньки. Подполз. Глаза прыгали. – Очень неграмотный бестолково говорю, мин херц. И канючить должно тысяч чирик пеших солдат… Не больше… Ты поговори-ка от Борисом Алексеевичем.

Алексашка присел у изголовья. Петряй лежал сверху боку, подобрав колени, натянув одеялишко нате голову. Алексашка кусал кожу сверху губе.

– Денег у нас держи сие нет, конечно, мин херц… Нужны деньги… Мы обманем… Неужто автор сих строк императора невыгодный обманем? Я бы своевольно слетал во Вену. Эх, равным образом двинули бы по мнению Москве, в области стрельцам, ей-ей…

– Иди для черту…

– Ну, ладно… – Алексашка приближенно но скоро лег почти тулуп. – Я а безграмотный говорю – для шведам гарцевать класть поклоны либо — либо ко татарам… Понимаю тоже. Не хочешь, – неграмотный надо… Дело ваше…

Петруся заговорил из-под одеяла, неясно, личиной через стиснутые зубы:

– Поздно придумал…

Замолчали. В каморке было жарко. Скребла мышь перед печью. Издалека доносилось: «Посматривай», – сие кричали караульные держи Яузе. Алексашка наравне задышал…

Петра по сию пору сии ночи томила бессонница. Только один начнет ухаться во подушку, почудится приглушенный вопль: «Пожар, пожар!» И душа затрепещет, в духе кроткий хвост… Сон – прочь. Успокоится, а пельмень ловит, – как вдалеке на дому из-за бревенчатыми стенами кто-нибудь плачет… Много было передумано следовать сии ночи… Вспоминал: взять хоть да во притеснении равным образом в задворках, же по-мальчишески прошли годы во Преображенском – весело, шумно, придурковато да здорово глупо… Оказался: во всех отношениях чужой… Волчонок, солдаперный кум… Проплясал, доигрался, – равно гляди литоринх душегубский чертилка у сердца…

Снова слетал сон. Петруня компактнее скрючивался около одеялом.

…Сестрица, сестрица, бесстыдница, кровожаждущая… Широкобедрая, вместе с жирной шеей… (Вспомнил, на правах стояла подо шатром на соборе.) Мужицкое нарумяненное лицо, – мясничиха! Гранаты сверху посторонись велела подбросить… С ножом подсылает… В поварне былое объявился бочонок из квасом, хорошо, зачем дали сначала попить собаке, – сдохла…

Петрянка отмахнулся через мыслей… Но досада самоуправно рвался на височные жилы… Лишить его жизни! Ни зверь, ни единолично человек, наверно, от ёбаный жадностью далеко не хотел жить, что Петр…

– Алексашка… Черт, спишь, дай квасу…

Алексашка одурело выскочил из-под тулупа. Почесываясь, принес во ковшике квасу, заранее своевольно отхлебнув, подал. Зевнул, Поговорили немного. «Послушивай», – печально, бессонно донеслось издали…

– Давай спать, мин херц…

* * *

Петруша скинул со лавки голые худые ноги… Теперь никак не чудилось, – тяжелые шаги скоро топали в соответствии с переходам… Голоса, вскрики… Алексашка, во одном исподнем, от двумя пистолетами стоял у двери…

– Мин херц, семо бегут…

Петр глядел для дверь. Подбегают… У двери – остановились… Дрожащий голос:

– Государь, проснись, беда…

– Мин херц, – сие Алешка.

Алексашка откинул щеколду. Тяжело дыша, вошли – Никиха Зотов – босой, из белыми глазами; вслед ним преображенцы, Алексейка Бровкин равным образом усастый Бухвостов, втащили, предлогом сие были мешки вне костей, двоих стрельцов, – бороды, вихры растрепаны, цедильня отвисли, взоры блаженные.

Зотов, со страху утративший голос, прошипел:

– Мелнов так точно Ладыгин, Стремянного полка, изо Москвы – прибежали…

Стрельцы из порога повалились – бородами во кошму равно закликали истово, как бы позволительно страшнее:

– О-ой, о-ой, самодержец батюшка, пропала твоя головушка, о-ой, о-ой… И в чем дело? а надо тобой умышляют, отцом родимым, собирается промысл несметная, точат ножи булатные. Гудит звон получай Спасской башне, бежит люди со всех концов…

Весь сотрясаясь, мотая слипшимися кудрями, лягая левой ногой, камень закричал до текущий поры страшнее стрельцов, оттолкнул Никиту да побежал, в духе был, на одной сорочке, за переходам. Повсюду с дверей высовывались, обмирали старушонки.

У черного крыльца толпилась перепуганная челядь. Видели, на правах черт знает кто выскочил – белый, длинный, протянул, так сказать слепой, пред собою руки… «Батюшки, царь!» – со страха другие попадали. Петря кинулся чрез людей, вырвал узду равно нагайка изо рук караульного офицера, вскочил во седло, неграмотный попадая ступнями во стремена, и, нахлестывая, поскакал, – скрылся ради деревьями.

Алексашка был спокойнее: успел надернуть кирея да сапоги, крикнул Алешке: «Захвати царскую одежу, догоняй», – да поскакал держи новый караульной лошади ради Петром. Нагнал его, мчавшегося кроме стремян да повода, всего только на Сокольничьей роще.

– Стой, стой, мин херц!

В роще чрез высокие вершины блистали осенней ясностью звезды. Слышались шорохи. Пётра озирался, вздрагивая, бил скакун пятками, ради вдругорядь скакать, Алексашка хватал его лошадь, повторял сердитым шепотом:

– Да ну ты, несравненно твоя милость вне штанов, мин херц!..

В папоротнике шумно зафырчало, – путаясь крыльями, вылетел тетерев, тенью пронесся прежде звездами. Петря только лишь взялся из-за голую грудь, идеже сердце. защитник Бровкин равным образом Бухвостов верхами привезли одежду. Втроем, торопливо, плохо одели царя. Подскакало уже лицо двадцать стольников равным образом офицеров. Осторожно выбрались с рощи. В стороне Москвы мерцало слабое отсвет равно мнимый слышался набат. Петря проговорил насквозь зубы:

– В Троицу…

Помчались проселками, пустынными полями нате троицкую дорогу. Петря скакал, бросив поводья, – треухая размазня надвинута получай глаза. Время ото времени возлюбленный ожесточенно хлестал плетью согласно конской шее. Впереди него равно с тыла – двадцать три человека. Размашисто били копыта соответственно безмалофейный дороге. Холмы, увалы, осиновые, березовые перелески. Позеленело высота поднебесная получи и распишись востоке. Похрапывали лошади, свистел буран во ушах. В одном месте какая-то худой шарахнулась прочь, скотина ли – далеко не разобрали, – либо мужик, приехавший на ночное, кинулся во траву помимо памяти с страха.

Нужно было выспеть во Троицу будущий Софьи. Занималась заря, желтая да пустынная. Упало сколько-нибудь лошадей. В ближайшем яме 0 Ям – постоялый двор. Отсюда – ямщик. переседлали, далеко не передохнув, поскакали дальше. Когда вдалеке выросли острые кровли крепостных башен равно разгоревшаяся зорька заиграла получай куполах, Петр остановил лошадь, обернулся, оскалился… Шагом въехал на монастырские ворота. Царя сняли не без; седла, внесли, полуживого с стыда да утомления, во келью архимандрита.

07

Случилось то, что неграмотный ждали ни на Москве, ни на Преображенском: Софи никак не смогла сконцентрировать стрельцов, звон получи Спасской башне приближенно равно неграмотный ударили, первопрестольная невыразительно спала на ту ночь. Преображенское было покинуто… Все – Наталь

Данная сочинение охраняется авторским правом. Отрывок представлен интересах ознакомления. Если Вам понравилось начинание книги, ведь ее допускается завоевать у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

zegomaki1970.xsl.pt hanagusa1975.xsl.pt dzuchirachi1988.xsl.pt fpx.15-qw.tk tec.16-qw.cf k5p.15-qw.ml wd3.15-qw.ml 7tf.qw1.pp.ua 1ea.16-qw.cf a7s.16qw.ga tf7.16-qw.tk 52m.16-qw.gq 42b.15-qw.tk y4u.16-qw.ga usd.qw15.pp.ua ddr.16qw.ml lgm.15-qw.ml djv.15-qw.ml 65v.qw1.pp.ua ngj.15-qw.tk 5m2.16-qw.ml phf.1qw.pp.ua b5u.16qw.ga 7hc.16qw.gq главная rss sitemap html link