Петр Первый

Лёша Толстой



Книга первая



Глава первая

0

Санька соскочила от печи, спиной ударила во забухшую дверь. За Санькой бегло слезли Яшка, Гаврилка равным образом Артамошка: против всякого чаяния всегда захотели пить, – вскочили во темные сенки потом ради облаком под масть равным образом дыма с прокисшей избы. Чуть лазурный знать брезжил во окошечко через снег. Студено. Обледенела полубочка со водой, обледенел целковый ковшик.

Чада прыгали от шлепанцы получи ногу, – по сию пору были босы, у Саньки глава повязана платком, Гаврилка да Артамошка во одних рубашках, накануне пупка.

– Дверь, оглашенные! – закричала мама изо избы.

Мать стояла у печи. На шестке выразительно загорелись лучины. Материно морщинистое харя осветилось огнем. Страшнее лишь блеснули из-под рваного цена исплаканные глаза, – наравне в иконе. Санька почему-то забоялась, захлопнула янус из всей силы. Потом зачерпнула пахучую воду, хлебнула, укусила льдинку да дала пить братикам. Прошептала:

– Озябли? А ведь получи и распишись мешок сбегаем, посмотрим, – батя коня запрягает…

На дворе батюшка запрягал во сани. Падал молчаливый снежок, бог было снежное, сверху высоком тыну сидели галки, равным образом тогда отнюдь не эдак студено, по образу на сенях. На бате, Иване Артемиче, – круглым счетом звала его мать, а народище равно самолично симпатия себя получи людях – Ивашкой, согласно прозвищу Бровкиным, – офигенный никчемушник надвинут в сердитые брови. Рыжая бородушка никак не чесана со самого покрова… Рукавицы торчали вслед за пазухой сермяжного кафтана, подпоясанного плохо лыком, лапти грозно визжали в соответствии с навозному снегу: у бати со сбруей малограмотный ладилось… Гнилая была сбруя, одни узлы. С досады спирт кричал для вороную лошаденку, такую же, во вкусе батя, коротконогую, от раздутым пузом:

– Балуй, чумазый дух!

Чада справили у крыльца малую дело да жались сверху обледенелом пороге, даже если хлад равным образом прохватывал. Артамошка, самый маленький, едва-едва выговорил:

– Ничаво, получи печке отогреемся…

Иванка Артемич запряг равным образом стал подогревать коня с бадьи. Конь пил долго, раздувая косматые бока: «Что ж, кормите впроголодь, стрела-змея попью вдоволь»… Батя икта рукавицы, взял изо саней, из-под соломы, кнут.

– Бегите во избу, аз многогрешный вас! – крикнул симпатия чадам. Упал вполоборота сверху санишки и, раскатившись из-за воротами, рысцой поехал мимо осыпанных снегом высоких миро в усадьбу сына дворянского Волкова.

– Ой, студено, люто, – сказала Санька.

Чада кинулись на темную избу, полезли бери печь, стучали зубами. Под черным потолком клубился теплый, бесстрастный дым, уходил на волоковое окошечко надо дверью: избу топили по-черному. Мать творила тесто. Двор все же был состоятельный – конь, корова, четверик курицы. Про Ивашку Бровкина говорили: крепкий. Падали со светца на воду, шипели угольки лучины. Санька натянула держи себя, для братиков бараний тулупище равно перед тулупом ещё введение портить воздух ради неравные страсти: оборона тех, безграмотный до свидания помянуты, который в соответствии с ночам шуршит во подполье…

– Давеча, лопни мои глаза, смотри напужалась… У порога – сор, а сверху сору – веник… Я гляжу от печки, – вместе с нами восприемница сила! Из-под веника – лохматый, от кошачьими усами…

– Ой, ой, ой, – боялись подо тулупом маленькие.

0

Чуть проторенная линия вела лесом. Вековые сосны закрывали небо. Бурелом, чащоба – тяжелые места. Землею этой Василий, сынок Волков, на позапрошлом году был поверстан на отделение через отца, московского служилого дворянина. Поместный предписание поверстал Василия четырьмястами пятьюдесятью десятинами, да присутствие них крестьян приписано тридцатник семь душ со семьями.

Васюня поставил усадьбу, ей-ей протратился, половину владенья пришлось выпить на монастыре. Монахи дали денег перед внушительный развертывание – двадцать копеечек со рубля. А желательно было в соответствии с верстке оказываться сверху государевой службе возьми коне добром, на панцире, из саблею, от пищалью равным образом направлять из из себя ратников, троих мужиков, получи и распишись конях же, во тегилеях, на саблях, во саадаках… Едва-едва для монастырские деньжонки поднял некто такое вооружение. А населять самому? А дворню прокормить? А подъём плати монахам?

Царская казначейство пощады невыгодный знает. Что ни година – недавний наказ, новые деньга – кормовые, дорожные, дани да оброки. Себе несть ли перепадет? И по сию пору спрашивают из помещика – благодаря этому ленив вынимать оброк. А со мужика значительнее одной шкуры малограмотный сдерешь. Истощало царство возле покойном царе Алексее Михайловиче с войн, с смут равным образом бунтов. Как погулял по мнению земле грабитель херем Стенька Разин, – сельчане забыли бога. Чуть прижмешь покрепче, – скалят хлебогрызка по-волчьи. От тягот бегут получи Дон, – откудова их ни грамотой, ни саблей безвыгодный добыть.

Конь плелся дорожной рысцой, огульно покрылся инеем. Ветви задевали дугу, сыпали снежной пылью. Прильнув для стволам, получай проезжего глядели пушистохвостые белки, – разорение во лесах была этой белки. милость Божия Артемич лежал во санях равно думал, – мужику одно лишь равным образом оставалось: думать…

«Ну, ладно… Того подай, сего подай… Тому заплати, этому заплати… Но – прорва, – эдакое государство! – неужели ее напитаешь? От работы никак не бегаем, терпим. А во Москве бояре на золотых возках стали ездить. Подай ему да в возок, сытому дьяволу. Ну, ладно… Ты заставь, бери, зачем тебе надо, же малограмотный озорничай… А это, ребята, двум шкуры снимать – озорство. Государевых людей ныне развелось – плюнь, равно после этого дьяк, разве подьячий, или кабатчик сидит, пишет… А муж один… Ох, ребята, паче автор этих строк убегу, зверек меня на лесу заломает, летальный исход скорее, нежели сие озорство… Так ваш брат долготно возьми нас безвыгодный прокормитесь…»

Ивашка Бровкин думал, может быть, так, а может, равно невыгодный так. Из нить сверху поди выехал, портик во санях сверху коленках, Цыган (по прозвищу), волковский но крестьянин, черный, со проседью, мужик. Лет пятнадцать некто был во бегах, шатался меж двор. Но вышел указ: отозвать помещикам всех беглых безо срока давности. Цыгана взяли перед Воронежем, идеже дьявол крестьянствовал, да вернули Волкову-старшему. Он вторично было навострил лапти, – поймали, равно велено было Цыгана скотину кнутом сверх пощады равно сохранять на тюрьме, – получи усадьбе но у Волкова, – а как бы юхта подживет, вынув, на другой породы фаланга смертным боем его кнутом но минус пощады равным образом опять двадцать пять обвести вокруг пальца на тюрьму, воеже ему, плуту, вору, будущий сновать было неповадно. Цыган всего-навсего тем равным образом выручился, почто его отписали получи и распишись Васильеву дачу.

– Здорово, – сказал Цыган Ивану равно пересел во его сани.

– Здорово.

– Ничего безграмотный слышно?

– Хорошего так сказать шиш малограмотный слышно…

Цыган снял варежку, разворотил усы, бороду, скрывая лукавство:

– Встретил во лесу человека: царь, говорит, помирает.

Ивасик Артемич привстал на санях. Жуть взяла… «Тпру»… Стащил колпак, перекрестился:

– Кого а нынче царем-то скажут?

– Окромя, говорит, некого, во вкусе мальчонку, Петра Алексеевича. А дьявол еле титьку бросил…

– Ну, парень! – Иваха нахлобучил колпак, тараньки побелели. – Ну, парень… Жди пока что боярского царства. Все распропадем…

– Пропадем, а может, да ничто – так-то. – Цыган подсунулся вплоть. Подмигнул. – Человек таковой сказывал – оказываться смуте… Может, до текущий поры поживем, артос пожуем, чаевничание – бывалые. – Цыган оскалил лешачьи щебенка равно засмеялся, кашлянул бери огулом лес.

Белка кинулась со ствола, перелетела вследствие дорогу, посыпался снег, заиграл столбом иголочек во косом свете. Большое малиновое паргелий повисло на конце дороги надо бугром, по-над высокими частоколами, крутыми кровлями да дымами волковской усадьбы…

0

Ивашка равным образом Цыган оставили коней рядом высоких ворот. Над ними почти двухскатной крышей – представление честного креста господня. Далее тянулся в обход всей усадьбы неперелазный тын. Хоть татар встречай… Мужики сняли шапки. Ивашка взялся после пессарий на калитке, сказал в духе положено:

– Господи Исусе Христе, сыне божий, помилуй нас…

Скрипя лаптями, изо воротни вышел Аверьян, сторож, посмотрел на щель, – свои. Проговорил: аминь, – равным образом стал размыкать ворота.

Мужики завели лошадей изумительный двор. Стояли безо шапок, косясь получи и распишись слюдяные окошечки боярской избы. Туда, на хоромы, вело крылечко вместе с пологий лестницей. Красивое крылечко резного дерева, чайник луковицей. Выше крыльца – зде – шатром, вместе с двумя полубочками, из золоченым гребнем. Нижнее жилье избы – подклеть – с могучих бревен. Готовил ее царь Волков, почти кладовые в целях зимних да летних запасов – хлеба, солонины, солений, мочений разных. Но, – мужики знали, – на кладовых у него одни мыши. А крылечко – дай Жизнедавец иному князю: крылечко богатое…

– Аверьян, на какого хрена служилый нас вызывал вместе с конями, – повинность, аюшки? ли, какая?.. – спросил Ивашка. – За нами, кажется, нисколько кто в отсутствии такого…

– В Москву ратных людей повезете…

– Это опять двадцать пять коней ломать?..

– А который слышно, – спросил Цыган, придвигаясь, – битва не без; кем? Смута?

– Не твоего равно неграмотный мой ума дело. – Седой обращающий в бегство поклонился. – Приказано – повезешь. Сегодня батогов повозка привезли интересах вашего-то брата…

Аверьян, малограмотный сгибая ног, чтоб пишущий эти строки тебя не видел во сторожку. В зимних сумерках местами человек с именем окошечко. Нагорожено всякого строения получи и распишись дворе было бессчетно – скотные дворы, погреба, избы, кузня. Но всегда частью сверх пользы. Дворовых холопей у Волкова было лишь пятнадцать душ, верно равно те перебивались не без; питание бери квас. Работали, конечно, – пахали кое-как, сеяли, высокоствольник возили, так не без; сего вы проживешь? Труд холопий. Говорили, личиной Васильюшка посылает одного на Москву чудить получи паперти, – оный денег приносит. Да тандем ходят со коробами во Москве же, продают ложки, лапти, свистульки… А все основа – мужички. Те – кормят…

Ивашка да Цыган, не присаживаясь на сумерках получи дворе, думали. Спешить некуда. Хорошего до второго пришествия неоткуда. Конечно, старая гвардия рассказывают, накануне получше было: неграмотный понравилось, ушел для другому помещику. Ныне сие заказано, – идеже велено, немного погодя равно живи. Велено питать Василия Волкова, – во вкусе хочешь, таково равным образом корми. Все стали холопами. И выжидать надо: уже тяжелее будет…

Завизжала приблизительно дверь, сообразно снегу подлетела простоволосая девка-дворовая, бесстыдница:

– Боярин велел, – распрягайте. Ночевать велел. Лошадям задавать – избави боже, боярское сено…

Цыган хотел было кнутом протянуть до гладкому заду эту девку, – убежала… Не в спешке распрягли. Пошли во дворницкую избу ночевать. Дворовые, индивидуальность восемь, своровав у боярина сальную свечу, хлестали засаленными картами объединение столу, – отыгрывали побратим у друга копейки… Крик, спор, одиночный норовит затолкать гроши вслед щеку, разный рвет ему губы. Лодыри, равно чай – сытые!

В стороне, получи лавке сидел мальчоночек на длинной холщовой рубахе, во разбитых лаптях, – Алешка, ибн Ивана Артемича. Осенью пришлось, из голоду, после недоимку спустить его боярину на вечную кабалу. Мальчишка большеглазый, на мать. По вихрам приметно – бьют его здесь. Покосился Иоанн сверху сына, экая досада стало, шиш никак не сказал. Алешка молча, понизу поклонился отцу.

Он поманил сына, спросил шепотом:

– Ужинали?

– Ужинали.

– Эх, со двора ваш покорнейший слуга хлебца неграмотный захватил. (Слукавил, – кус пища был у него после пазухой, во тряпице.) Ты литоринх расстарайся как-нибудь… Вот что, Алеша… Утром хочу боярину на шлепанцы упасть, – делов у меня много. Чай, смилуется, – съезди в обмен меня во Москву.

Алешка степенно кивнул: «Хорошо, батя». Ивася стал разуваться, да – бойкой скороговоркой, как бы возлюбленный веселый, сытый:

– Это, сколько же, весь круг день, ребята, у вам такое веселье? Ай, свободно живете, нежно пьете…

Один, жердяй холоп, бросив карты, обернулся:

– А твоя милость кто именно тут, – нам выговаривать…

Иван, далеко не дожидаясь, когда-когда смажут за уху, полез получай полати.

0

У Василия Волкова остался спать свадебник – сосед, Михайла Тыртов, мелкопоместный сыночка дворянский. Отужинали рано. На широких лавках, ближе ко муравленой печи, постланы были кошмы, подушки, медвежьи шубы. Но сообразно молодости далеко не спалось. Жарко. Сидели получи лавке на одном исподнем. Беседовали на сумерках, позевывали, крестили рот.

– Тебе, – говорил торговец степенно равно тихо, – тебе, Василий, уже многие завидуют… А твоя милость влезь во мою шкуру. Нас у отца четырнадцать. Семеро поверстаны на отвод, бьются получи пустошах, у кого двоечка мужика, у кого трое, – накипь на бегах. Я, восьмой, новик, завтрашний день верстаться буду. Дадут погорелую деревеньку, тимение вместе с лягушками… Как жить? А?

– Ныне во всем трудно. – царь перебирал одной рукой кипарисные четки, свесив их в ряду колен. – Все бьемся… Как жить?..

– Дед выше- ранее Голицына сидел, – говорил Тыртов, – у гроба Михаила Федоровича дневал равно ночевал. А ты да я у себя на лаптях ходим… К стыду литоринх привыкли. Не насчёт чести думать, а что живу быть… Отец во Поместном приказе не без; просьбами сполна лобик расколотил: ныне лишенный чего доброго посула равным образом малограмотный попросишь. Дьяку – дай, подьячему – дай, младшему подьячему – дай. Да снова отнюдь не берут – косоротятся… Просили пишущий сии строки по отношению малом деле подьячего, Степку Ремезова, послали ему посулы, цифра алтын, – насилу-насилу сии деньжата собрали, – так точно сухих карасей пуд. Деньги-то симпатия взял, жаждущая мурло равно пьяная, а карасей велел получи дворище выкинуть… Иные, кто именно половчее, домогаются… Володька Чемоданов из челобитной перед царя дошел, двушничек сельца ему во вечное владенье дано. А Володька, – однако знают, во прошлую войну с поляков кроме памяти бегал от поля, равным образом батя его по-под Смоленском три раза бегал не без; поля… Так, нежели их вслед сие наделов лишить, изо дворов вычеканить прочь, – их селами жалуют… Нет правды…

Помолчали. От печи пыхало жаром. Сухо тыркали сверчки. Тишина, скука. Даже собаки перестали обманывать получи и распишись дворе. Волков проговорил, задумавшись:

– Король бы какой-никакой взял нас в службу – во Венецию, или — или во Рим, либо во Вену… Ушел бы моя особа помимо оглядки… Василька Васильевич Голицын отцу моему крестному книгу давал, круглым счетом мы брал ее читать… Все народы живут во богатстве, во довольстве, одни автор сих строк нищие… Был новобрачный во Москве, искал оружейника, послали меня сверху Кукуй-слободу, ко немцам… Ну, почто ж, они малограмотный православные, – их Небо рассудит… А наравне вошел ваш покорный слуга вслед ограду, – улицы подметены, избы чистые, веселые, во огородах – цветы… Иду равным образом робею равным образом – дивно, ну-кась так сказать вот сне… Люди приветливые равно все же здесь же, рядом от нами живут. И – богатство! Водан Кукуй зажиточнее всей Москвы от пригородами…

– Торговлишкой заняться? Опять копейка нужны. – Михайла поглядел в босые ноги. – В стрельцы пойти? Тоже деятельность никак не наживочное. Покуда давно сотника доберешься, – горбок изломают. Недавно для отцу заезжал грум изо царской конюшни, Данило Меньшиков, рассказывал: мошна из-за двушник не без; половиной годы доход задолжала стрелецким полкам. А вероятно пошуми, – сажают после караул. Полковник Пыжов гоняет стрельцов получи и распишись приманка подмосковные вотчины, равным образом с годами они работают в качестве кого холопы… А пойдемте жаловаться, – челобитчиков били кнутом преддверие съезжей избой. Ох, стрельцы злы… Меньшиков говорил: погодите, они до этих пор покажут…

– Слышно, говорят: который во боярской-то шубе, равным образом безвыгодный езди вслед Москву-реку.

– А зачем твоя милость хочешь? Все обнищали… Такая обуза через даней, оброков, пошлин, – беги лишенный чего оглядки… Меньшиков рассказывал: иноземцы – те торгуют, на Архангельске, на Холмогорах поставлены дворы у них каменные. За границей покупают вслед рубль, продают у нас из-за три… А наши купчишки с жадности только лишь залежь гноят. Посадские ото беспощадного тягла бегут кто такой на уезды, кто такой во дикую степь. Ныне прорубные денежка стали брать, после проруби во речке… А камо идут деньги? Меньшиков рассказывал: Василей Васильевич Голицын комнаты воздвиг в реке Неглинной. Снаружи обиты они медными листами, а в недрах – соломенный кожей…

Васильюшка поднял голову, посмотрел сверху Михайлу. Тот подобрал шлепанцы перед лавку равно также глядит нате Василия. Только что такое? сидел смирненький персона – подменили, – усмехнулся, ногой задрожал, универмаг подо ним заходила…

– Ты чего? – спросил Василька тихо…

– На прошлой неделе почти селом Воробьевым заново табор разбили. Слыхал? (Василий нахмурился, взялся из-за четки.) Суконной сотни купцы везли малиновый товар… Погорячились во Москву для ужину доехать, никак не доехали… Купчишко-то единолично жив остался, донес. Кинулись искать разбойников, одни остатки нашли, согласен равным образом те замело…

Михайла задрожал плечами, засмеялся:

– Не пужайся, моя особа со временем неграмотный был, с Меньшикова слыхал… (Он наклонился для Василию.) Следочки-то, говорят, непосредственно возьми Варварку привели, сверху придворный ко Степке Одоевскому… Князь Одоевского меньшому сыну… Нам не без; тобой однолетку…

– Спать полагается ложиться, храпеть пора, – мрачно сказал Василий.

Михайла вновь с убитым видом засмеялся:

– Ну, пошутили, ну-кася спать.

Легко поднялся вместе с лавки, хрустнул суставчиками, потягиваясь. Налил квасу на деревянную чашку равным образом пил долго, поглядывая ради края чашки для Василия.

– Двадцать отлично личность дворовых снаряжены саблями да огневым боем у Степки-то Одоевского… Народ отчаянный… Он их приучил: хлеще годы невыгодный кормил, – всего только выпускал под покровом ночи следовать воротца выискивать добычи… Волки…

Михайла лег в лавку, натянул медвежий тулуп, руку подсунул лещадь голову, бельма у него блестели.

– Доносить пойдешь в моего разговор?

Василька повесил четки, не проронив ни слова улегся на вывеску для сосновой стене, идеже проступала смола. Долго после ответил:

– Нет, безграмотный донесу.

0

За воротами Земляного вала ухабистая мостовая пошла кружить объединение улицам, мимо высоких да узких, во двуха жилья, бревенчатых изб. Везде – кучи золы, падаль, битые горшки, сношенное тряпье, – постоянно выкидывалось получай улицу.

Алешка, держа вожжи, шел рядом саней, идеже сидели трое холопов во бумажных, набитых паклей, военных колпаках равным образом обильно стеганных, несгибающихся войлочных кафтанах от высокими воротниками – тегилеях. Это были ратники Василия Волкова. На кольчуги денег далеко не хватило, одел их на тигелеи, хоть бы равным образом робел, – в духе бы нате смотру безграмотный стали его унижать да ругать: никак не по мнению верстке-де орудие показываешь, заворовался…

Василько равным образом Михайла сидели во санях у Цыгана. Позади холопы вели коней: Васильева – во богатом чепраке равно персидском седле равным образом Михайлова разбитого мерина, оседланного худо, плохо.

Михайла сидел, насупившись. Их обгоняло, ревя равно хлеща сообразно лошадям, бесчисленно дворян да детей боярских на дедовских кольчугах равно латах, на новопошитых ферязях, во терликах, на турских кафтанах, – всё место съезжался сверху Лубянскую площадь, получи смотр, сверху земельную верстку равным образом переверстку. Люди, всегда по одного, смеялись, глядючи получи и распишись Михайлова мерина: «Эй, твоя милость – сверху воронье некрополь ведешь? Гляди, далеко не дойдет…» Перегоняя, жгли кнутами, – мерседес приседал… Гогот, хохот, свист…

Переехали протез сквозь Яузу, идеже получай крутом берегу вертелись сотни небольших мельниц. Рысью за следовать санями равным образом обозами проехали сообразно площади повдоль белооблезлой стены со квадратными башнями равно пушками меж зубцов. В Мясницких низеньких воротах – крик, ругань, давка, – на брата надобно проскочить первому, бьются кулаками, летят шапки, трещат сани, лошади лезут получи и распишись дыбы. Над воротами теплится неугасимая кандило пизда темным ликом.

Алешку исхлестали кнутами, потерял шапку, – в духе только лишь жив остался! Выехали получи и распишись Мясницкую… Вытирая юшка от носа, некто глядел в соответствии с сторонам: ох, ты!

Народ толпой валил повдоль узкой привозной улицы. Из дощатых лавчонок перегибались, кричали купчишки, ловили ради полы, вместе с прохожих рвали шапки, – зазывали для себе. За высокими заборами – каменные избы, красные, серебряные крутые крыши, пестрые церковные маковки. Церквей – тысячи. И старшие пятиглавые, да маленькие – получай перекрестках – крохотку на калитка человеку войти, а среди десятерым отнюдь не повернуться. В раскрытых притворах жаркие огоньки свечей. Заснувшие в коленях старухи. Косматые, страшные нищие трясут лохмотьями, хватают вслед ноги, гнусавя, заголяют интрузив во менструация равно дряни… Прохожим на вывеска безместные страшноглазые попы суют калач, кричат: «Купец, пошлепали служить, а ведь – калач закушу…» Тучи галок надо церквушками…

Едва продрались следовать Лубянку, идеже толпились кучками соответственно всей площади конные ратники. Вдали, у Никольских ворот, виднелась высокая – трубой – соболья заголовок боярина, меховые колпаки дьяков, темные кафтаны выборных лучших людей. Оттуда худой, долгий особа вместе с длинной бородищей кричал, махал бумагой. Тогда выезжал дворянин, как король ли, нищенски ли вооруженный, одинокий иначе говоря со своими ратниками, да скакал ко столу. Спешивался, кланялся скотски боярину равно дьякам. Они осматривали доспехи равным образом коней, прочитывали записи, – бесчисленно ли владенья ему поверстано. Спорили. Дворянин божился, рвал себя вслед за грудь, а иные, прося, плакали, аюшки? целиком и полностью захудали держи землишке да помирают голодной равным образом озябают студеной смертью.

Так, сообразно стародавнему обычаю, отдельный время на пороге весенними походами происходил ознакомление государевых служилых людей – дворянского ополчения.

Василей равно Михайла сели верхами. Цыганову равным образом Алешкину лошадей распрягли, посадили получай них помимо седел двух волковских холопов, а третьему, пешему, велели сказать, что-нибудь лошадь-де до дороге ногу побила. Сани бросили.

Цыган всего следовать петля схватился: «Куда коня-то мои угоняете? Боярин! Да милостивый!»… Васюня погрозил нагайкой: «Пошуми-ка…» А если возлюбленный отъехал, Цыган изругался до ужаса да по-матерному, бросил на тобоган воротник да дугу равным образом лег сам, зарылся во солому не без; досады…

Об Алешке забыли. Он прибрал сбрую во сани. Посидел, прозяб не принимая во внимание шапки, во неважный шубейке. Что ж – деятельность мужицкое, нужно терпеть. И сразу потянул носом сытный дух. Мимо шел пригородный во заячьей шапке, с брюшком невежа со маленькими глазами. На животе у него, во лотке почти ветошью дымились подовые пироги. «Дьявол!» – покосился получи Алешку, приоткрыл со угла ветошь, – «румяные, горячие!» Духом поволокло Алешку ко пирогам:

– Почем, дяденька?

– Полденьги пара. Язык проглотишь.

У Алешки вслед щекой находились полденьги – полушка, – при случае уходил во холопы, подарила нянюшка получи горькое счастье. И обидно денег, равным образом мамон разворачивает.

– Давай, который ли, – дерзостно сказал Алешка. Купил пироги равно поел. Сроду такого невыгодный ел. А от случая к случаю вернулся для саням, – ни кнута, ни дуги, ни хомута со шлеёй нет, – унесли. Кинулся для Цыгану, – оный из-под соломы обругал. У Алешки отнялись ноги, во голове – незанятый звон. Сел было возьми обход саней – плакать. Сорвался, стал направляться для прохожим: «Вора безвыгодный видали?..» Смеются. Что делать? Побежал после пространство отыскивать боярина.

Волков сидел получи и распишись коне, подбоченясь, – во медной шапке, получи буфера равно нате брюхе морозом заиндевели железные, пластинами, латы. Василия безграмотный пронюхать – орел. Позади – верхами – двум холопа, наравне бочки, на тегилеях, получи плечах – рогатины. Сами понимали: давай да вояки! абсурднее глупого. Ухмылялись.

Растирая слезы, гнусавя до самого жалости, Алешка стал сказывать ради беду.

– Сам виноват! – крикнул Василий, – батюшка выпорет. А сбрую родимый новую безграмотный справит, – ваш покорнейший слуга его выпорю. Пошел, невыгодный вертись прежде конем!

Тут его выкрикнул долгосрочный дьяк, махая бумагой. Волков со места вскачь, равно ради ним холопы, колотя лошаденок лаптями, побежали ко Никольским воротам, идеже у стола, во горлатной шапке да во двух шубах – бархатной равно сверх – нагольной, бараньей, – сидел гроза чего государь Федор Юрьевич Ромодановский.

Что ж об эту пору делать-то? Ни шапки, ни сбруи… Алешка тихомолком голосил, бредя соответственно площади. Его окликнул, схватил после плечо Михайла Тыртов, нагнулся со коня.

– Алешка, – сказал, равно у самого – слезы, равным образом цедильня трясутся, – Алешка, в целях бога беги ко Тверским воротам, – спросишь, идеже дворишко Данилы Меньшикова, конюха. Войдешь, равным образом Даниле кланяйся три раза на землю… Скажи – Михайла, мол, бьет челом… Конь, мол, у него заплошал… Стыдно, мол… Дал бы возлюбленный ми нате день-деньской какого ни держи принимать коня – показаться. Запомнишь? Скажи – моя особа отслужу… За коня ми взять хоть человека зарезать… Плачь, проси…

– Просить буду, а некто откажет? – спросил Алешка.

– В землю в области рамена тебя вобью! – Михайла выкатил глаза, раздул ноздри.

Без памяти Алешка кинулся бежать, несравненно было сказано.

Михайла промерз на седле, малограмотный евши поголовно день… Солнце клонилось на морозную мглу. Синел снег. Звонче скрипели конские копыта. Находили сумерки, равно согласно всей Москве получай звонницах равным образом колокольнях начали трубить для вечерне. Мимо проехал медленно Васюня Волков, сердито потупив голову. Алешка по сию пору невыгодный шел. Он приближенно равным образом никак не пришел совсем.

0

В низкой, печет натопленной палате лампады озаряли от земли не видать тромп равно темную живопись сверху нем: райских птиц, завитки трав.

Под темными ликами образов, держи широкой лавке, уйдя хилым веточка во лебяжьи перины, умирал монарх Федор Алексеевич.

Ждали сего давно: у царя была скорбут да пухли ноги. Сегодня некто никак не был в силах останавливаться заутрени, присел бери стульчик, верно равным образом свалился. Кинулись – на волоске бьется сердце. Положили по-под образа. От воды у него цирлы раздуло, что бревна, равным образом ливер таким образом пухнуть. Вызвали немца-лекаря. Он выпустил воду, равно владыка затих, – стал неслышно отходить. Потемнели глазные впадины, заострился нос. Одно срок симпатия кое-что шептал, никак не могли осмыслить – что? Немец нагнулся для его бескровным устам: Федор Алексеевич невнятно, одним дуновением произносил по-латыни вирши. Лекарю почудился во царском шепоте пеон Овидия… На смертном одре – Овидия? Несомненно, монарх был минуя памяти…

Сейчас ажно его дыхания далеко не было слышно. У заиндевелого окна, идеже на круглых стеклышках играл месячный свет, – сидел получи раскладном итальянском стуле родоначальник Иоаким, неумолимый да восковой, на черной мантии равно клобуке вместе с белым восьмиконечным крестом, сидел согбенно равно неподвижно, в качестве кого призрак смерти. У стены один стояла производительница Марфуша Матвеевна, – через дымка слез глядела туда, идеже с груды перин виднелся капельный лбишко да вытянувшийся носишко умирающего мужа. Царице сумме было семнадцать лет, взяли ее вот пале изо бедной семьи Апраксиных ради красоту. Два только лишь месяца побыла царицей. Темнобровое глупенькое ее личико распухло через слез. Она токмо всхлипывала по-ребячьи, хрустела пальцами, – лить слезы боялась.

В другом конце палаты, во сумраке подо сводами, шепталась большая царская родня – сестры, тетки, дядья равным образом ближние бояре: Иваня Максимович Языков – маленький, во хорошем теле, добрый, сладкий, индивидуальность великой ловкости равно углублённый проникатель дворцовых обхождений; нежирный да благостный старец, книжник, главный кубикуларий – Лёша Тимофеевич Лихачев да нахарар Василька Васильевич Голицын – писаный красавец: кудрявая бородка со проплешинкой, вздернутые усы, стрижен коротко, – по-польски, на польском кунтуше да во мягких сапожках возьми крутых каблуках, – нахарар роста был среднего.

Синие ставни его блестели возбужденно. Час был решительный, – требуется сказывать нового царя. Кого? Петра или — или Ивана? Сына Нарышкиной иначе сына Милославской? Оба снова несмышленые мальчишки, вслед за обоими твердость – на родне. Петруня – горяч умом, крепок телесно, Иванка – слабоумный, больной, вей изо него веревки… Что предпочесть? Кого?

Вася Васильевич становился неудачно ко двустворчатой, обложенной медными бармами дверце, припав ухом, прислушивался, – на соседней тронной палате гудели бояре. С утра, невыгодный пивши, невыгодный евши, прели на шубах, – Нарышкины из товарищи да Милославские от товарищи. Полна палата: лаются, поминают обиды, чуют, – теперича неизвестно кто изо них поднимется наверх, неизвестно кто полетит во ссылку.

– Гвалт, проше пана, – прошептал Васюня Васильевич и, подойдя для Языкову, сказал ему по-польски тихо: – Ты б, милость Божия Максимович, безвыездно ж поспрошал патриарха, – он-то ради кого?

Курчавый, очень непрополотый русым волосом Языков румяно, слащаво улыбнулся, глядючи исподнизу вверх, – с жары запотел, очко розовым маслом:

– И руководитель равно автор твоего фразы ждем, князюшка… А мы-то вроде лже- решили…

Подошел Лихачев, вздохнул, расчетливо кладя белую руку держи бороду.

– Разбиваться нельзя, Васёна Васильевич, на этот большой час. Мы таково размыслили: Ивану присутствовать царем трудно, непрочно, – хил. Нам уйма нужна.

Василей Васильевич опустил ресницы, усмехался уголком красивых губ. Понял, почто браниться в ту же минуту опасно.

– Будь так, – сказал, – взяться царем Петру.

Поднял синие глаза, да предисловий они вздрогнули равно заволоклись нежно. Он глядел для вошедшую царевну, шестую сестру царя, Софью. Не плавно, лебедем, в качестве кого подобало бы девице, – возлюбленная вошла стремительно, распахнулись полы ее пестрого летника, далеко не застегнутого для полной груди, разлетелись красные ленты рогатого венца. Под белилами да румянами для некрасивом лице ее проступали пятна. Царевна были широка во кости, коренастая, крепкая, не без; внушительный головой. Выпуклый лоб, зеленоватые глаза, свернутый пасть казались безграмотный девичьими, – мужскими. Она глядела получи Василия Васильевича и, видимо, поняла – касательно нежели симпатия токмо ась? говорил равным образом что такое? ответил.

Ноздри ее с высоты своего положения задрожали. Она повернулась для постели умирающего, всплеснула руками, стиснула их да опустилась нате ковер, прижала гусь для постели. Патриах поднял голову, неясный зрение его уставился возьми потылица Софьи, получи ее упавшие косы. Все, кто именно был во палате, насторожились. Пять царевен начали креститься. Патриарх поднялся равно бесконечно глядел в царя. Отмахнул черные рукава и, неограниченно осенив его крестом, начал просматривать отходную.

Софи схватилась вслед за затылочек да закричала пронзительно, дико, – завыла низким голосом. Закричали ее сестры… Царица Марфуня Матвеевна упала лицом вниз получай лавку. К ней подошел старший братец ее, Федор Матвеевич Апраксин, долговязый да тучный, на шубе вплоть до пят, – стал отутюживать царицу за спине. К патриарху подбежал Языков, припал да потянул следовать руку. Патриарх, Языков, Лихачев равно Голицын бойко вышли на тронную палату. Бояре кучей двинулись ко ним, размахивая рукавами, выставляя бороды, лишенный чего стыда выкатывая глаза: «Что, давай что, владыко?..»

– Царь Федор Алексеевич преставился от миром… Бояре, поплачем…

Его невыгодный слушали, – теснясь, пихаясь на дверях, бояре спешили ко умершему, падали держи колени, ударялись лбом что касается циновка и, приподнявшись, целовали еще сложенные его восковые руки. От духоты начали тараторить равным образом хилеть лампады. Софью увели. Васюня Васильевич скрылся. К Языкову подошли: братья князья Голицыны, Петря равно Борюня Алексеевичи, черный, бровастый, гроза чего видом князенька Яша Долгорукий равным образом братья его Лука, борец за славу да Григорий. Яшута сказал:

– У нас ножи взяты равным образом панцири лещадь платьем… Что ж, шуметь Петра?

– Идите получи и распишись крыльцо, ко народу. Туда предок выйдет, с годами равным образом крикнем… А станут голосить Ивана Алексеевича, – бейте воров ножами…

Через часы долгожитель вышел получай Красное паперть и, благословив тысячную толпу – стрельцов, детей боярских, служилых людей, купцов, посадских, спросил, – кому изо царевичей бытовать возьми царстве? Горели костры. За Москвой-рекой садился месяц. Его застывший огонь мерцал получи и распишись куполах. Из толпы крикнули:

– Хотим Петра Алексеевича…

И покамест хриплый голос:

– Хотим царем Ивана…

На гик кинулись люди, равно спирт затих, равным образом звонче закричали на толпе: «Петра, Петра!..»

0

На Данилином дворе двойка цепных кобеля рванулись для Алешку, задохнулись ото злобы. Девчонка вместе с болячками в губах, на накинутой сверху голову шубейке, велела ему выходить по мнению обмерзлой лестнице наверх, во горницу, самочки хихикнула ни для чему, шмыгнула почти крыльцо, во подклеть, идеже во темноте горели дровца на печи.

Алешка, поднимаясь за лестнице, слушал, равно как кто-либо вверху кричит дурным голосом… «Ну, – подумал он, – живым отсель отнюдь не уйти…» Ухватился ради обструганную чурочку сверху веревке, – чуть-чуть оторвал с косяков забухшую дверь. В вывеска ударило жаром натопленной избы, редькой, водочным духом. Под образами у накрытого стола сидели пара – батюшка от косицей, лисица старче – веником, да низенький, рябой, вместе с вострым носом.

– Вгоняй ему ума на задние ворота! – кричали они, выстукивая чарками.

Третий, ожирелый человек, во малиновой рубахе распояской, зажав посередь колен кого-то, хлестал его ремнем соответственно голому заду. Исполосованный, худощавый томаты вихлялся, вывертывался. «Ай-ай, тятька!» – визжал тот, кого пороли. Алешка обмер.

Рябой замигал в Алешку голыми веками. Поп разинул важный рот, крикнул густо:

– Еще чадо, лупи его заодно!

Алешка уперся лаптями, вытянул шею. «Ну, пропал…» Грузный особа обернулся. Из-под ног его, подхватив порточки, выскочил мальчик, не без; бело-голубыми круглыми глазами. Кинулся во дверь, скрылся. Тогда Алешка, на правах было приказано, повалился на айда равно три раза стукнулся лбом. Грузный лицо поднял его после шиворот, приблизил ко своему лицу – медному, потному, обдал жарким перегаром:

– Зачем пришел? Воровать? Подглядывать? По дворам шарить?

Алешка, выстукивая зубами, стал сказывать относительно Тыртова. У медного человека надувались жилы, – ничто далеко не понимал… «Какой Тыртов? Какого коня? Так твоя милость ради конем пришел? Конокрад?..» Алешка заплакал, забожился, закрестился трехперстно… Тогда духовой лицо дико схватил его вслед за волосы, поволок, топча сапогами, вышиб ногою янус да швырнул Алешку вместе с обледенелой лестницы…

– Выбивай вора со двора, – заорал он, шатаясь, – Шарок, Бровка, взы его…

Нагибаясь во дверях, в качестве кого бык, Данила Меньшиков вернулся ко столу. Сопя, налил чарки. Щепотью захватил редьки.

– Ты, поп, детище читал, твоя милость пробовать должен, – загудел он, – сыночек у меня с рук отбился… Заворовался вконец, блядский выкидыш. Убить мне, что-нибудь ли, его? Как за писанию-то? А?

Поп Филька ответил степенно:

– По писанию короче так: казни сына через юности его, да покоит тя в преклонные годы твою. И невыгодный ослабляй, бия младенца; аще потому что жезлом биеши его, малограмотный умрет, да здоровее будет; учащай ему раны – ибо душу избавляеши с смерти…

– Аминь, – вздохнул востроносый…

– Погоди, – отдышусь, пишущий эти строки его паки позову, – сказал Данила. – Ох, плохо, ребята… Что ни бадняк – ведь хуже. Дети через рук отбиваются, древнего благочестия нет… Царское нытье сообразно неудовлетворительно лета неграмотный плочено… Жрать не к чему стало… Стрельцы грозятся Москву из четырех концов поджечь… Шатание великое во народе… Скоро весь пропадем…

Рябой, остроносый начетник Фомушка Подщипаев сказал:

– Никониане 0 Никониане – последователи патриарха Никона равно проведенной им во 0553 году церковной реформы. древнюю веру сломали, а ею (поднял палец) суша жила… Новой веры нет… Дети на грехе рождаются, – уж на что его поперед смерти бей, который ж изо того: во нем души нет… Дети века сего… Никониане. Стадо вне пастыря, хлеб сатаны… Протопоп обнимающий писал: «А твоя милость ли, никониан, покушаешься доза Христову обольстить да во жертву со собой отцу своему, дьяволу, принести»… Дьяволу! (Опять поднял палец.) И далее: «Кто ты, никониан? Кал еси, припахивание еси, собака еси смрадный…»

– Псы! – Данила бухнул за столу.

– Никонианские попы ей-ей протопопы во шелковых рясах ходят, ото сытости ланиты лопаются, псы проклятые! – сказал пресвитер Филька.

близнец Подщипаев, выждав, эпизодически кончат браниться, проговорил опять:

– И касательно сем сказано у протопопа Аввакума: «Друг мой, Ила-рион, архиепископ рязанской! Вспомни, равно как жил Мелхиседек на чаще нить возьми печаль Фаворской. Ел семя древес равным образом возмещение пития росу лизал. Прямой был священник, отнюдь не искал ренских равно романеи, да водок, равным образом вин процеженных, равно пива со кардамоном. Друг мой, Иларион, архиепископ рязанской. Видишь ли, во вкусе Мелхиседек жил. На вороных во каретах отнюдь не тешился, ездя. Да снова да был царской породы. А твоя милость кто, попенок?.. В карету садишься, растопыришься, что-то фунфырь получи воде, сидя на карете в подушке, расчесав волосы, ась? девка, согласен да едешь, выставя рожу, соответственно площади, чтоб черницы-ворухи любили… Ох, ох, бедной… Явно ослепил тебя дьявол… И малограмотный видал твоя милость да никак не знаешь духовного жития»…

Закрыв глаза, церковник Филька затряс щеками, засмеялся. Данила вновь налил. Выпили.

– Стрельцы полоз никонианские книги рвут равно отчаливайте мечут, – сказал он. – Дал бы Зиждитель – стрельцы ради старину встали…

Он обернулся. Залаяли кобели. Заскрипели ступени крыльца. За дверью произнесли Исусову молитву. «Аминь», – ответили трое собеседников. Вошел долговязый стрелец Пыжова полка, Овсей Ржов, шурин Данилы. Перекрестился в угол. Отмахнул волосы.

– Пируете! – сказал спокойно. – А какие конъюнктура делаются наверху, ваш брат никак не знаете?.. Царь помер… Нарышкины вместе с Долгорукими Петра крикнули… Вот сие беда, какой-нибудь малограмотный ждали… Все на кабалу пойдем ко боярам ага для никонианам…

0

Турманом скатился Алешка из лестницы на сугроб. Желтозубые кобели кинулись, налетели. Он спрятал голову. Зажмурился… И далеко не разорвали… Вот что-то около чудо, – Царь славы спас! Рыча, кобели отошли. Над Алешкой неизвестно кто присел, потыкал пальцем во голову:

– Эй, твоя милость кто?

Алешка выпростал единолично глаз. Кобели вблизи вторично зарычали. Около Алешки присел бери корточки вчерашний мальчик, – кого токмо в чем дело? пороли.

– Как зовут? – спросил он.

– Алешкой.

– Чей?

– Мы – Бровкины, деревенские.

Мальчик разглядывал Алешку по-собачьему, – так наклонит голову ко одному плечу, так для другому. Луна по причине крыши сарая светила ему для большеглазое лицо. Ох, нужно быть, лихой мальчик…

– Пойдем греться, – сказал он. – А никак не пойдешь, гляди, мы тебя… Драться хочешь?

– Не. – Алешка скоро прилег. И опять двадцать пять они смотрели доброжелатель для друга.

– Пусти, – протянул голосом Алешка, – далеко не надо… Я тебе ни аза неграмотный сделал… Я пойду…

– А слабо пойдешь-то?

– Сам безграмотный знаю куда… Меня обещались во землю забить объединение плечи… И на дому меня убьют.

– Порет тятька-то?

– Тятька меня продал на вечное, ныне неграмотный порет. Дворовые, конечно, бьют. А при случае в родных местах жил, – конечно, пороли…

– Ты что-то но – беглый?

– Нет еще… А тебя что зовут?

– Алексашкой… Мы Меньшиковы… Меня тятька нет-нет да и пара раза, а если три раза держи дата порет. У меня нате заднице одни прах остались, мясцо однако содранное.

– Эх ты, паря…

– Пойдем, что такое? ли, греться…

– Ладно.

Мальчики побежали во подклеть, идеже только что Алешка видел пыл во печи. Тут было тепло, сухо, тянуло горячим хлебом, горела сальная свечка во железном витом подсвечнике. На прокопченных бревенчатых стенах шевелились тараканы. Век бы от сего места никак не ушел.

– Васёнка, тятьке синь порох невыгодный говори, – быстро сказал Алексашка низенькой бабе-стряпухе. – Разувайся, Алешка. – Он снял валенки. Алешка разулся. Залезли получи печь, занимавшую половину подклети. Там во темноте чьи-то бельма смотрели никак не мигая. Это была давешняя девочка, отворившая Алешке калитку. Она подалась на самую глубь, ради трубу.

– Давайте чего-нибудь говорить, – прошептал Алексашка. – У меня матерь померла. Тятька в соответствии с всё-таки пора пьяный, выдавать замуж хочет. Мачехи боюсь. Сейчас меня бьют, а если на то пошло душу вытрясут…

– Они вытрясут, – поддакнул Алешка.

Девочка из-за трубой шмыгнула.

– То-то да ваш покорнейший слуга говорю… Намедни у Серпуховских ворот видел, – цыгане стоят табором, вместе с медведями… На дудках играют… Пляс, песни… Они звали. Уйдем не без; цыганами бродить?.. А?

– С цыганами голодно будет, – сказал Алешка.

– А в таком случае наймемся ко купцам чего-нибудь делать… А в летнее время уйдем. В лесу не грех медвежонка поймать. Я знаю одного посадского, – некто их ловит, некто научит… Ты будешь медведя водить, а моя персона – петь, плясать… Я всё-таки песни знаю. А прыгать злее меня в отлучке получи Москве.

Девочка ради трубой чаще зашмыгала, Алексашка ткнул ее на бок:

– Замолчи, постылая… Вот что, автор сих строк ее от лицом в свою очередь возьмем, ладно.

– С бабой хлопот много…

– К лету ее возьмем, лешье мясо собирать, – возлюбленная дура, дура, а впредь до грибов устремление бойкая… Сейчас автор щей похлебаем, меня позовут вверх молитвы читать, дальше пороть. Потом моя персона вернусь. Лягем спать. А чуточку мир побежим во Китай-город, из-за Москву-реку сбегаем, обсмотримся. Там лакомиться знакомые. Я бы сыздавна убежал, товарища невыгодный находилось…

– Купца бы найти, рассчитаться – пирогами торговать, – сказал Алешка.

На крыльце бухнула дверь, – уходили гости, треща ступенями. Грозный крик Данилы крикнул Алексашку наверх.

0

На Варварке есть смысл низенькая избенка во полдюжины окон, со коньками равным образом петухами, – погребок – царевый кабак. Над воротами – бараний череп. Ворота королем раскрыты, – входи кто именно хочет. На дворе держи желтых с мочи сугробах, держи навозе валяются пьяные, – у кого на происхождение разбита рожа, у кого сняли сапоги, шапку. Много запряженных розвальней равно купецких, от расписными задками, саней стоят у ворот равным образом нате дворе.

В избе после прилавком – нетерпимый кабатчик из черными бровями. На полке – штофы, оловянные кубки. В углу – лампады преддверие черными ликами. У стен – лавки, долгосрочный стол. За перегородкой – вторая, чистая суд про купечества. Туда разве сунется ярыжка какой-то alias бражник посадский, – окликнет целовальник, надвинув брови, – безграмотный послушаешь вольной волею – возьмет с тылу следовать штаны равным образом выбьет одним не переводя духу с кабака.

Там, в другой палате, – истовый разговор, купечество пьет джон-ячменное зерно имбирное, знойный сбитень. Торгуются, вершат сделки, бьют соответственно рукам. Толкуют по отношению делах, – картина ныне такие, сколько на затылке начешешься.

В передней избе у прилавка – крик, шум, ругань. Пей, гуляй, только лишь плати. Казна строга. Денег несть – снимай шубу. А цельный лицо пропился, – кабатчик мигнет подьячему, оный сядет вместе с краю стола, – после ухом гусиное перо, в шее чернильница, – да чтоб автор этих строк тебя не видел строчить. Ох, спохватись, пьяная голова! Настрочит тебе вещий подьячий кабальную запись. Пришел твоя милость самостоятельный во царский кабак, уйдешь голым холопом.

– Ныне втемную полегче стало, – говаривает целовальник, цедя зеленое винишко на оловянную кружку. – Ныне корешок ради тобой придет, сродник другими словами благоверная прибежит, уведет, до тех пор покуда душу малограмотный пропил. Ныне я таких отпускаем, ради последним неграмотный гонимся. Иди со богом. А возле покойном государе Алексее Михайловиче, бывало, придет имярек союзник уводить пьяного, воеже спирт окончательный монета никак не пропил… Стой… Убыток казне… И данный пятак казне нужен… Сейчас кричишь караул. Пристава его, кто именно не я отговаривает, хватают равно – на Разбойный приказ. А там, рассудив дело, рубят ему левую руку да правую ногу равно бросают получи лед… Пейте, соколы, пейте, ничто далеко не бойтесь, ныне руки, цирлы малограмотный рубим…

00

Сегодня у кабака язык лез побратанец получи друга, заглядывал во окошки. На дворе, в крыльце далеко не протолкаться. Много виднелось стрелецких кафтанов – красных, зеленых, клюквенных. Теснота, давка. «Что такое? Кого? За что?..» Там, на кабаке, на чистой избе стояли стрельцы равным образом гостинодворцы. В тесноте надышали, – вместе с окошек лило ручьями. Стрельцы привели во избу полуживого человека, – некто лежал для полу равно стонал, надрывая душу. Одежда изорвана на клочья, апотеций сытое. В серых волосах запеклась кровь. Нос, щеки, – всё-таки разбито.

Стрельцы, указывая держи него, кричали:

– И от вами ведь но быстро будет…

– Дремлете? А они нате Кукуе никак не дремлют…

– Ребята, следовать аюшки? немцы бьют наших?

– Хорошо, автор шли мимо, вступились… Убили бы его предварительно смерти…

– При покойном царе нешто такие обстоятельства бывали? Разве наших давали во обиду иноземцам проклятым?

Овсей Ржов, стрелец Пыжова полка, унимал товарищей, говорил гостинодворским купцам не без; поклоном:

– По бедности ко вас пришли, господа честные гости, именитые купцы. Деваться нам итак некуда из женами, малыми ребятами… Вконец обхудали… Жалованье нам малограмотный будь по-твоему второстепенный год. Полковники нас замучили получай надсадной работе. А ютиться из чего? Торговать на городе нам далеко не дают, а на слободах тесно… Немцы по всем статьям завладели. Ныне стрела-змея равным образом северный шелк равным образом пряжу в корню скупили. Кожи скупают, самочки мнут, дьяволы, нате Кукуе… Бабы наших, слободских, башмаков ни в коем разе разметать никак не хотят, а спрашивают немецкие… Жить следовательно неграмотный можно… А отнюдь не вступитесь из-за нас, стрельцов, да вы, купцы, пропадете… Нарышкины давно царской казны дорвались… Жаждут… Ждите нынче таких пошлин равно даней, – целое животы отдадите… Да ждите получи Москву невыгодно отличается от того – боярина Матвеева, – изо ссылки едет… У него машина одебелело злобой. Он всю Москву проглотит…

Страшны были стоны избитого человека. Страшны, темны пустословие стрельца. Переглядывались гостинодворцы. Не очень-то верилось, дай тебе кукуйские немцы избили сего купчишку. Дело темное. Однако ж да правду прошел слух стрельцы. Плохо выходит жить, от каждым годом – скуднее, тревожнее… Что ни грамота: «Царь-де сказал, бояре приговорили», – ведь новая беда: плати, дай денюжка на прорву… Кому пожалуешься, кто именно защитит? Верхние бояре? Они одно знают – зарабатывать деньжата во казну, а на правах сии деньжонки стяжать – им постоянно равно. Последнюю рубаху сними, – отдай. Как враги бери Москве.

В круг, стоявший поблизости избитого, пролез купчина, вертя пальцами во серебряных перстнях.

– Мы, так питаться Воробьевы, – сказал, – привезли получай ярмарку во Архангельск шелку-сырца. И у нас, ведь очищать немцы, – сговорились в лоне собой, – того шелку отнюдь не купили ни держи алтын. И мухтар ихний, ведь кушать немчура Вульфий, кричал нам: мы-де сделаем то, почто московские купчишки у нас для правеже настоятся вслед за долги, ага да отныне заставим их, в таком случае поглощать нас, московских, спекулировать одними лаптями…

Гул трогай сообразно избе… Стрельцы: «А наш брат что такое? вы говорим! Да равно лаптей спешно малограмотный будет!» Молодой купчишка Бога Жигулин выскочил на круг, тряхнул кудрявыми волосами.

– Я не без; Поморья, – сказал бойко, – ездил вслед за ворванью. А равно как приехал, со тем равным образом уехал – вместе с пустыми возами. Иноземцы, Макселин ну да Биркопов, у поморов держи десяток парение на первых порах до этого времени ворванье тук откупили. И целое поморцы повсюду у них во долгах. Иноземцы берут у них шпик за бутылка цены, а кроме себя никому сбывать безвыгодный велят. И поморцы обнищали, равно во рой стрела-змея неграмотный ходят бахать зверя, а разбрелись врозь… Нам, русским людям, сверху норд равно пошевеливайтесь кто в отсутствии теперь…

Стрельцы ещё закричали, подсучивая рукава. Овсей Ржов схватился ради саблю, звякнул ею, оскалился:

– Нам – дай эра – со полковниками расправиться… А в этом случае равно впредь до бояр доберемся… Ударим барабан за Москве. Все посады из-за нас. Вы токмо нас, купцы, поддержите… Ну, ребята, подымай его, почесали дальше…

Стрельцы подхватили избитого человека, – оный завыл, мотая головой: «Ой, уби-и-и-и-и-ли», – равно поволокли его с избы, распихивая народ, получай Красную зона – показывать.

Гостинодворцы остались на избе, – смутно! Ох, смутны, лихи дела! Тоже ведь, свяжись со стрельцами: шпыни, им обеззубеть нечего… А никак не свяжешься – совершенно непропорционально бояре проглотят…

01

Алексашку для сей раз, по прошествии вечерней, выдрали вне пощады, – на волоске приполз во подклеть. Укрылся, молчал, хрустел зубами. Алешка носил ему нате печка каши со молоком. Очень его жалел: «Эх ты, вроде тебя, паря…»

Сутки лежал Алексашка на жарком месте у трубы, да – отошел, разговорился:

– Этакого отца в колесе изломать, аспида хищного… Ты, Алешка, возьми поэтапно деревянного масла после образами, – автор задницу помажу, для утру подсохнет, тут равно уйдем… Домой безграмотный вернусь, на худой конец на канаве сдохнуть…

Всю Морана шумела слякоть из-за бревенчатой стеной. Выли во топочный трубе домовые голоса. Стряпухина девчонка понизив голос плакала.

Алешке приснилась мать, – есть смысл на дыму посередине избы равно плачет, безвыгодный зажмуривая глаз, равным образом по сию пору ко голове подносит руки, жалуется… Алешка истосковался вот сне.

Чуть земля Алексашка толкнул его: «Будя спать-то, вставай». Почесываясь, обулись поладнее. Нашли полкраюхи хлеба, взяли. Посвистав кобелям, отвалили подворотню да вылезли со двора. Утро было тихое, мглистое. Сыро. Шуршат, падают сосульки. Черны извилистые бревенчатые улицы. За деревянным городом разливается, абсолютно близко, зимцерла туманными кровяными полосами.

На улицах ленивые сторожа убирали рогатки, поставленные в Нокс через бродяг равно воров. Брели, переругиваясь, нищие, калеки, юродивые – спозаранок одалживать места в папертях. По Воздвиженке гнали по части привозной дороге голосящий зараза – получай поение держи речку Неглинную.

Вместе со скотом мальчики дошли впредь до круглой башни Боровицких ворот. У чугунных пушек дремал на бараньем тулупе немец-мушкетер.

– Тут марш сторожко, после этого король недалеко, – сказал Алексашка.

По крутому берегу Неглинной, по мнению кучам золы да мусора они добрались перед Иверского моста, перешли его. Рассвело. Над городом волоклись серые тучи. Вдоль стен Кремля пролегал основательный ров. Торчали кой-где гнилые сваи с снесенных на днях водяных мельниц. На берегу его стояли виселицы – до двушничек столба вместе с перекладиной. На одной висел долговременный личность во лаптях, со закрученными отступать локтями. Опущенное рыло его исклевано птицами.

– А чтоб обрезки твоей здесь никак не было до сей времени двое, – сказал Алексашка: закачаешься рву получи дне валялись трупы, полузанесенные снегом, – сие воры, изумительный наравне их…

Вся регистан с Иверской предварительно белого, нате синем цоколе, вместе с синими главами, Василия Блаженного была пустынна. Санная тропинка вилась объединение ней ко Спасским воротам. Над ними, надо раскоряченным золотым орлом, кружилась огромное количество ворон, ревя по-весеннему. Стрелки получай черных часах дошли впредь до восьми, заморская соул заиграла возьми колоколах. Алешка стащил лопух равно начал творить крестное знамение получи и распишись башню. Страшно было здесь.

– Идем, Алексашка, а ведь до сейте поры нас увидят…

– Со мной шиш никак не бойся, дурень.

Они идемте путем площадь. По праздник ее стороне плотно громоздились дощатые лавки, балаганы, рогожные палатки. Гостинодворцы поуже снимали от дверей замки, вывешивали возьми шестах товары. В калашном ряду дымили печки, – запахло пирогами. Со всех переулков тянулся народ.

Алексашка оставлял безо внимания, – дадут ли по мнению затылку, обругают: предварительно сумме ему было дело. Лез насквозь толпу для лавкам, заговаривал от купцами, приценивался, отпускал шуточки. Алешка, разинув рот, на волоске из-за ним поспевал. Увидев толстую женщину во суконной шубе, во лисьей шапке сверх платка, Алексашка заволочил ногу, пополз ко купчихе, трясся, заикался: «У-у-у-у-у-богому, си-си-сиротке, боярыня-матушка не без; го-го-голоду помираю…» Вдова купчиха, подняв юбку, вынула изо привешенного по-под животом кисета двум полкопейки, подала, степенно перекрестилась. Побежали закупать пироги, вдрызг горячий, получай меду, сбитень.

– Я тебе толкую – со мной безграмотный пропадешь, – сказал Алексашка.

Народу совершенно подваливало. Одни шли всмотреться для людей, послушать, который говорят, некоторые – погордиться обновой, некоторые – стянуть, ась? плохо лежит. В проулке, идеже возьми снегу, вроде кошма, валялись обстриженные волоса, – зазывали жители цирюльники, щелкали ножницами. Кое-кого медянка посадили сверху ежиком стоящее полено, надели возьми голову горшок, стригли. Больше общей сложности шуму было на нитошном ряду. Здесь бабы кричали, что бери пожаре, покупая, продавая нитки, иголки, пуговицы, кто ни попало пошивной приклад. Алешка, ради невыгодный пропасть, держался вслед Алексашкин кушак.

Когда ещё вышли ко площади, – черт знает кто пробежал, насчет нечто закричал. С Варварки поднималась большая толпа. Гикали, свистели пронзительно. Стрельцы несли получи и распишись руках избитого человека.

– Православные, – со слезами говорили они получи целое стороны, – глядите, что такое? не без; купцом сделали…

Этого человека положили во чьи-то лубяные сани. Стрелец Овсей Ржов, взлезши держи них, стал басить всегда насчет в таком случае же: наравне немцы сообразно злобе убили чуть-чуть никак не давно смерти доброго купца да наравне верхние бояре резво всю Москву продадут получи откуп иноземцам… Алексашка от Алешкой пробрались для самым саням.

Алешка, присевши получай корточки, махом признал во избитом того самого, пухлого, не без; маленькими глазками, на заячьей шапке, посадского, кто именно получай Лубянке продал ему пара подовых пирога. От него веяло водкой. Стонать некто устал. Лежа бери боку, мордой во соломе, исключительно повторял негромко:

– О-ох… Отпустите меня, Христа ради…

Овсей Ржов, крестясь, кланялся церквам равным образом народу. Стрельцы нашептывали во толпе. Разгоралась злоба. Вдруг закричали: «Скачут, скачут…»

От Спасских ворот до санному следу скакали двушник веадника. Передний – во стрелецком клюквенном кафтане, на заломленном колпаке. Кривая эспадрон его, усыпанная алмазами, билась соответственно бархатному чепраку. Не задерживая хода, бросив поводья, возлюбленный врезался во толпу. Испуганные пакши схватили коня подина уздцы. Всадник памяти шампур головой, показывал редкие желтые зубы, – широколобый, из запавшими глазами, со жесткой бородкой… Это был Тараруй, – в качестве кого прозвали его во Москве, – князишка Иваша Андреевич Хованский, воевода, служилый древней менструация равным образом безмерный смертельник худородных Нарышкиных. Стрельцы, завидя, аюшки? некто во стрелецком кафтане, закричали:

– С нами, со нами, Иванка Андреевич! – да побежали для нему.

Другой, подъехавший безграмотный беспричинно шибко, был Васёна Васильевич Голицын. Похлопывая коня по мнению шее, некто спрашивал:

– Бунтуете, православные? Кто вам обидел, из-за что? Говорите, говорите, наш брат в рассуждении людях число да Морана душой болеем… А так правитель увидел вам сверху, испужался сообразно малолетству, нас послал разузнать…

Люди, разинув рты, глядели возьми его парчовую шубу, – полМосквы допускается выкупить после такую шубу, – глядели в самоцветные перстни для его руке, что-то похлопывала коня, – огнь брызгал через перстней. Люди пятились, синь порох отнюдь не отвечали. Усмехаясь, царь Васильевич подъехал равно стал стремена в рассуждении быстерь не без; Хованским.

– Отдайте нам во шуршалки полковников, ты да я самочки их рассудим, книзу головой от колокольни, – кричали ему стрельцы. – О нежели бояре наплаву думают? Зачем нам мальчишку царем навязали, нарышкинского ублюдка?

Хованский утюжил краем варежки полуседые усы. Поднял руку. Все стихли…

– Стрельцы! – Он привстал во седле, с натуги побагровел, гортанный крик его услышали самые дальние. – Стрельцы! Теперь самочки видите, на каком ваша милость у бояр несносном ярме… Теперь выбрали Князь мира знает какого царя. Не пишущий эти строки его кричал… И увидите: малограмотный всего только денег, а равно корму вы безграмотный дадут… И потеть над чем будете на правах холопы… И ребята ваши пойдут во вечную неволю ко Нарышкиным… Хуже того… Продадут равным образом вам да нас всех чужеземцам… Москву сгубят равным образом веру православную искоренят… Эх, была москвитянка сила, несомненно идеже она!

Тут поголовно национальность приближенно мурашки по коже ползают закричал, сколько Алешка испугался: «Ну, затопчут совсем…» Алексашка Меньшиков, прыгая сообразно саням, свистал во пара пальца. И демонтировать не запрещается было только, как бы Тараруй, надсаживаясь, крикнул:

– Стрельцы! Айда следовать реку во полки, в дальнейшем будем говорить…

02

На площади остались только лишь распряженные бегунки истинно Алешка вместе с Алексашкой. Избитый пригородный приподнялся, поглядел хоть где припухлыми щелками да протяжно отсмаркивался.

– Дяденька, – сказал ему Алексашка, подмигнув Алешке, – наша сестра тебя по дому доведем, нам тебя жалко.

Посадский был единаче неграмотный на своем уме. Мальчики повели его, спирт бормотал, спотыкался. Вдруг: «Стой!» – отталкивал мальчишек равно кому-то грозился, топал разбухшим валенком. Шли после реку, для Серпуховским воротам. По дороге узнали, на правах его зовут: Федька Заяц. Двор у него бери посаде был небольшой, бери огороде – одно древо со грачиными гнездами, же портал равным образом избища – новые. «Вот они, пирожки, калачики, – обрадовался Заяц, рано или поздно увидел особенный двор, – смотри они медовые, голубчики, выручают меня».

Калитку отворила рябая жена со вытекшим глазом. Заяц оттолкнул ее, равно Алексашка не без; Алешкой шмыгнули следом. «Вы куда? Зачем?» – кинулся было возлюбленный для ним, однако махнул рукой равным образом поезжай на избу. Сел держи покрытую новой рогожей лавку, начал себя оглядывать, – постоянно рваное. Закрутил головой, заплакал.

– Убили меня, – сказал симпатия искривленный бабе. – Кто бил, вслед что, отнюдь не помню. Дай чистое надеть. – И глядишь заорал, застучал касательно лавку: – Баню затопи, моя особа тебе приказываю, кардиоида собака!

Баба повела носом, ушла. Мальчики жались ближе ко печи, занимавшей половину избы. Заяц разговаривал:

– Выручили ваша сестра меня, ребята. Теперь – в чем дело? хотите, просите… Тело мое по сию пору избитое, ребра целого нет… Куда ваш покорнейший слуга теперь, – возьму лоток, пойду торговать? Охти мне… А чай мастерство безграмотный ждет…

Алексашка ещё раз подмигнул Алешке. Сказал:

– Награды нам несчастный безвыгодный надо, пусти переночевать.

Когда Заяц уполз на баню, мальчики залезли получай печь.

– Завтра пойдем где бы него пироги продавать, – шепнул Алексашка, – говорю – со мной безвыгодный пропадешь.

Чуть огонь циклоида женушка заладила печища тестяные шишки, левашники, перепечи да подовые пироги – постные от горохом, репой, солеными грибами, равно скоромные – со зайчатиной, вместе с мясом, вместе с лапшой. Федька Заяц стонал бери лавке подо тулупом, – неграмотный был в состоянии править ни единым членом. Алексашка подмел избу, летал нате патио ради водой, ради дровами, выносил золу, помои, послал Алешку подпоить Зайцеву скотину: на руках у него безвыездно приблизительно равным образом горело, равным образом всё-таки – из шуточками.

– Ловкач парень, – стонал Заяц, – ох, послал бы тебя со пирогами нате базар… Так опять-таки уйдешь со деньгами-то, уворуешь… Больно стрела-змея расторопен…

Тогда Алексашка стал дать поцелуй носильный крест, зачем денег отнюдь не украдет, снял со стены сороковничек святителей равно целовал икону. Ничего отнюдь не поделаешь, – Заяц поверил. Баба уложила на лотки подо хламье двум сотни пирогов. Алексашка со Алешкой подвязали фартуки, заткнули варежки ради поясочек и, взяв лотки, почесали со двора.

– Вот пироги подовые, медовые, полденьги пара, напрямую не без; жара, – громко кричал Алексашка, поглядывая нате прохожих. – Вот, налетай, расхватывай! – Видя стоявших кучкой стрельцов, симпатия приговаривал, приплясывая: – Вот, налетай, пироги царские, боярские, во Кремле покупали, ну да согласно шее ми дали, Нарышкины ели, животы заболели.

Стрельцы смеялись, расхватывали пироги. Алешка в свой черед покрикивал от приговором. Не успели долететь поперед реки, вроде пришлось вернуться вслед за новым товаром.

– Вас, ребята, ми Царь славы послал, – удивился Заяц.

03

Михайла Тыртов третью неделю шатался сообразно Москве: ни службы, ни денег. Тогда для Лубянской площади дьяки надо ним над-смеялись. Земли, мужиков никак не дали. Князь Ромодановский ругал его равно срамил, велел нагрянуть держи видоизмененный год, хотя уж без участия воровства – бери честью коне.

С площади спирт поехал спать на харчевню. По пути встретил старшего брата, да оный ругал его из-за горести равным образом отнял мерина. Не догадался поотнимать саблю равно устарелый пояс, полосатого шелка от серебряными бляхами. В оный но сумерки во харчевне, разгорячась ото водки со чесноком, Михайла заложил у целовальника да саблю равным образом пояс.

К Михайле прилипли пара бойких москвичей, – единовластно сказался купеческим сыном, прочий подьячим, – правильнее неприхотливо – кабацкая теребень, – стали Михайлу хвалить, ласкать на губы, обещались потешить. С ними Михайла гулял неделю. Водили его на погреб для одному греку – шабить кнастер изо коровьих рогов, налитых водой: накуривались накануне морока, – чудилась чертовщина, сладкая жуть.

Водили на царскую мыльню – баню чтобы народа держи Москве-реке, – безвыгодный столько париться, сколько стоит поглядеть, посмеяться, когда-когда во сплошной приемная изо облаков близнецы выскакивают голые бабы, прикрываясь вениками. И сие казалось Михайле мороком, неграмотный плоше табаку.

Уговаривали полить ручьем для сводне – потворенной бабе. Но Михайла в области юности пока что робел запретного. Вспомнил, вроде отец, бывало, позднее вечерни, сняв пальцами прибыль со свечи, раскрывал старинную книгу во коже от медными застежками, переворачивал засаленную у угла страницу да читал по части женах:

«Что очищать жена? Сеть прельщения человекам. Светла лицом, равным образом высокими очами мигающа, ногами играюща, несть тем уязвляюща, да сияние злейший на членах возгорающа… Что принимать жена? Покоище змеиное, болезнь, бесовская сковорода, бесцельная злоба, обольщение адский, увещание дьявола…»

Как после этого отнюдь не заробеть! Однажды завели его ко Покровским воротам во кабак. Не успели сесть, – ради рогожной занавески выскочила низенькая подстилка из распущенными волосами: брови намазаны черновато – через переносья вплоть до висков, лупилки круглые, ушки длинные, ланиты натерты свеклой впредь до синевы. Сбросила не без; себя лоскутное одеяльце и, голая, жирная, белая, основания подтанцовывать недалеко Михайлы, – давать знак ведь одной, так прочий рукой, на медных перстнях, звенящих обручах.

Показалась симпатия ему бесовкой, – предварительно того страшна, – впредь до ужаса, – ее нагота… Дышит вином, пахнет горячим потом… Михайла вскочил, грива зашевелились, крикнул дико, замахнулся возьми девку и, неграмотный ударив, выскочил получи улицу.

Желтый ранневесенний запад меркнул во дали затихшей улицы. Воздух пьяный. Хрустит ледок перед сапогом. За сизой вольноотпущенник башней со железным флажком, по причине острой кровли лезет месячный лимб – медно-красный, – блестит Михайле во лицо… Страшно… Постукивают зубы, зноба во груди… Завизжала портун кабака, равно возьми крыльце – белой тенью раскорячилась та но девка.

– Чего боишься, марш назад, миленький.

Михайла кинулся бегать убирайтесь сверх памяти.

Деньги бойко кончились. Товарищи отстали. Михайла, жалея касательно съеденном равным образом выпитом, по отношению виденном равно нетронутом, шатался меж двор. Возвращаться на район ко отцу равным образом вникать отнюдь не хотелось.

Наконец вспомнил относительно сверстника, сына крестного отца, Степку Одоевского, равным образом постучался ко нему нет слов двор. Встретили холопы недобро, морды у всех разбойничьи: «Куда на шапке нате паперть прешь!» – сам согласно себе сорвал не без; Михайлы шапку. Однако – погрозились, пропустили. В просторных теплых сенях, убранных объединение лавкам звериными шкурами, встретил его красивый, в духе пряник, юнец во атласной рубашке, сафьянных чудных сапожках. Нагло глядючи на глаза, спросил вкрадчиво:

– Какое мастерство поперед боярина?

– Скажи Степану Семенычу, – друг, мол, его, Мишка Тыр-тов, челом бьет.

– Скажу, – пропел отрок, черепашьим шагом ушел, потряхивая шелковыми кудрями. Пришлось подождать. Бедные – никак не гордые. Отрок заново явился, поманил пальцем: – Заходи.

Михайла вошел во крестовую палату. Заробев, ретиво перекрестился получай угол, идеже образа завешены парчовым застенком со золотыми кружевами. Покосился, – чисто они наравне живут, богатые. Что вслед хоромный наряд! Стены обиты рытым бархатом. На полу – ковры равно коврики – пестрота. Бархатные налавочники возьми лавках. На подоконниках – шитые жемчугом наоконники. У стен – сундуки равно ларцы, покрытые шелком равно бархатом. Любую такую покрышку – сверху кафтан либо — либо для ферязь, равным образом вот сне малограмотный приснится… Против окон – деревянная лантерна от часами, получи и распишись ней – красновато-желтый слон.

– А, Миша, здорово, – проговорил Степка Одоевский, портик во дверях. Михайла подошел для нему, поклонился – пальцами перед ковра. Степка во возражение кивнул. Все же, отнюдь не на правах холопу, а вроде дворянскому сыну, подал влажную руку – пожать. – Садись, счастливо оставаться гостем.

Он сел, играя тростью. Сел равно Михайла. На Степкиной обритой голове – вышитая каменьями туфейка. Лоб – бочонком, безо бровей, вежды красные, носопырка – кривоватый, получи и распишись маленьком подбородке – реденький пушок. «Такого соплей перешибить выродка, равно такому – богатство», – подумал Михайла равным образом униженно, равно как должно убогому, стал выбухать насчет неудачи, относительно бедность, заевшую его молодка век.

– Степан Семеныч, пользу кого бога, научи твоя милость меня, холопа твоего, пупок развяжется голову приклонить… Хоть на обитель иди… Хоть сверху большую отвали из кистенем… – Степка подле сих словах отдернул голову ко стене, остеклянились у него выпуклые глаза. Но Михайла равным образом виду неграмотный подал, – сказал насчет кистень предлогом так, по мнению скудоумию… – Стефан Семеныч, как-никак сил в большинстве случаев не имеется переносить нищету проклятую…

Помолчали. Михайла негромко, – прилично, – вздыхал. Степка от недоброй усмешкой водил концом трости объединение крылатому зверю для ковре.

– Что ж тебе присоветовать, Миша… Много питаться способов для того умного, а про дураков завсегда куль ей-ей тюрьма… Вон, так например бы оный но Володька Чемоданов двум добрые деревеньки оттягал у соседа… Оня Пусторослев не далее как усадьбу добрую оттягал во Москве у Чижовых…

– Слыхал, дивился… Да в качестве кого ухватиться-то после такое работа – оттягать? Шутка ли!

– Присмотри деревеньку, ей-ей равным образом оговори того помещика. Все таково делают…

– Как сие – оговори?

– А так: бумаги, чернил купи получи и распишись копейку у площадного подьячего равно настрочи донос…

– Да во нежели оговаривать-то? На что такое? донос?

– Молод ты, Миша, молочишко уже далеко не бросил пить… Вон, Левка Пусторослев уходите для Чижову в именины, ну да безграмотный столько пил, насколько слушал, а если надо, да поддакивал… Старик Чижов равным образом брякни вслед столом: «Дай-де Князь мира великому государю Федору Алексеевичу здравствовать, а в таком случае говорят, что такое? ему равным образом давно разговенья далеко не дожить, во Кремле-де прошлою заполночь кура петухом кричала»… Пусторослев невыгодный прощай дурак, вскочил да крикнул: «Слово равно Дело!» – Всех гостей вместе с именинником – цап-царап – на повеление Тайных дел. Пусторослев: «Так, мол, равно так, сказаны Чижовым бери государя поносные слова». Чижову растопырки вывернули равным образом – получай дыбу. И завертели деятельность оборона куру, в чем дело? петухом кричала. Пусторослеву вслед верную службу – чижовскую усадьбу, а Чижова – на Кашлык навечно. Вот наравне умные-то поступают… – Степка поднял получай Михайлу немигающие, по образу у рыбы, глаза. – Володька Чемоданов вновь не задавайся сделал: донес, сколько хотели его у соседа для дворе пристукнуть по смерти, а дьякам обещал не без; добычи третью часть. Сосед-то взыграла душа был да последнее отдать, с свида отвязаться…

Раздумав, Михайла проговорил, вертя шапку:

– Не опытен моя особа до судам-то, Степура Семеныч.

– А если бы да кабы росли б во рту бобы твоя милость был опытный, аз многогрешный бы тебя далеко не учил… (Степка засмеялся давно того зло, – Михайла отодвинулся, смотря получи и распишись его частокол – мелкие, изъеденные.) По судам шагать нужен опыт… А в таком случае вишь – да сам по себе попадешь бери дыбу… Так-то, Миша, вместе с сильным малограмотный связывайся, слабого – бей… Ты вот, гляжу, пришел ко ми безо страха…

– Степан Семеныч, по образу моя персона – минус страха…

– Помолчи, умалчивать зубрить надо… Я со тобой приветливо беседую, а знаешь, равно как у других бывает?.. Вот, ми скучно… Плеснул на ладоши… В горницу вскочили холопы… Потешьте меня, рабы верные… Взяли бы тебя вслед за белы руки, так точно получи мешок – поиграть, в духе вместе с мышью кошка… – Опять засмеялся одним ртом, лупилки мертвые. – Не пужайся, автор этих строк в настоящее время вместе с утра шучу.

Михайла оглядка поднялся, собираясь кланяться. Степка тронул его концом трости, заставил сесть.

– Прости, Степура Семеныч, до глупости сколько избыток сказал.

– Лишнего далеко не говорил, а смел невыгодный в области чину, невыгодный объединение месту, отнюдь не до роду, – морозно равно животрепещуще ответил Степка. – Ну, Заступник простит. В второй присест во сенях меня жди, а на палату позовут – упирайся, неграмотный ходи. Да заставлю сесть, – отнюдь не садись. И слезно просить полагается ми безвыгодный большим поклоном, а на ноги.

У Михайлы затрепетали ноздри, – до этого времени а сломил себя, уничижительно стал молить бога следовать науку. Степка зевнул, перекрестил рот.

– Надо, полагается помочь твоему убожеству… Есть у меня одна забота… Молчать-то умеешь?.. Ну, ладно… Вижу, юнец понятливый… Сядь-ка ближе… (Он стукнул тростью, Михайла скоро сел рядом. Степка оглянул его пристально.) Ты идеже стоишь-то, во харчевне? Ко ми проводить ночь приходи. Выдам тебе зипун, ферязь, штаны, пимы нарядные, а свое, худое, в эту пору спрячь. Боярыню одну потребно ублаготворить.

– По этой части? – Михайла часто залился краской.

– По этой самой, – беса тешить. Без хлопот набьешь ширма ефимками… Есть одна болярыня знатная… Сидит получи и распишись коробах вместе с казной, а чёрт ее свербит… Понял, Мишка? Будешь ступать во повиновении – в таком разе твое счастье… А заворуешься – велю шмякнуть во яму для медведям, – равно костей никак не найдут. (Он выпростал из-под жемчужных нарукавников ладони равно похлопал. Вошел намеднишний бесстыдный отрок.) Феоктист, отведи дворянского сына во баню, выдай ему исподнего да одежи доброй… Ужинать ко ми его приведешь.

04

Царевна Софа вернулась ото обедни, – устала. Выстояла ноне двум великопостные службы. Кушала кулич сизо-черный ну да капусту, равным образом в таком случае – чуть-чуть. Села в папенькин стул, вырученный по вине моря, получай колени опустила на вышитом платочке просфору. Сту-лец оный давеча за ее приказу принесли изо Грановитой палаты. Вдова гера Наталья, узнав, кричала: «Царевна-де да символ бойко велит на светлицу для себя приволочь»… Пускай серчает скипетродержица Наталья.

Мартовское паргелий палящий зной доска разноцветными лучами через частые стекла двух окошечек… В светлице – чистенько, простенько, пахнет сухими травами. Белые стены, что на келье. Изразцовая от лежанками ошев тепло натоплена. Вся утварь, лавки, табльдот покрыты холстами. Медленно вертится отделанный розами цифирьный шар сверху стоячих часах. Задернут пеленою академичный шкапчик: гигантский шутцпункт – никак не предварительно книг, отнюдь не поперед забав.

Сонюша поставила бежим во суконных башмаках получи и распишись скамеечку, полузакрыв глаза, покачивалась во дремоте. Весна, весна, бродит за миру грех, пробирается, сладкий, во девичью светлицу… В великопостные-то дни!.. Опустить бы занавеси бери окошках, залить пестрые лучи, – не хочется встать, сердце не лежит окликнуть девку. Еще поют на памяти напевы древнего благочестия, а слушок жутковато ловит, – безвыгодный скрипнула ли половица, безграмотный изволь ли огонь жизни моей, ах, невыгодный входит ли грех… «Ну, почто ж, отмолю… Все святые обители обойду пешком… Пусть войдет».

В светлице дремотно, токмо постукивает маятник. Много после этого было пролито слез. Не раз, бывало, металась Софа средь сих стен… Кричи, изгрызи руки, – целое так же уходят годы, отцветает молодость… Обречена девка, царская дочь, получи и распишись вечное девство, черную скуфью… Из светлицы одна калитка – во монастырь.

Сколько их шелковица – царевен – крикивало по части ночам во подушку дикими голосами, рвало сверху себя косы, – последняя ганшпуг в колеснице отнюдь не слыхал, безвыгодный видел. Сколько их прожило пора бесплодный, уснуло по-под монастырскими плитами. Имена забыты тех горьких дев. Одной выпало счастье, – вырвалась, на правах шалая птица, с девичьей тюрьмы. Разрешила сердцу – люби… И освещение очей, Васюня Васильевич прекрасный, далеко не мужчина тот или иной вместе с плетью да сапожищами, – любезный со сладкими речами, любовник, елейный равно нетерпеливый… Ох, грех, грех! Софья, оставив просфору, нехорошо замахала руками, мнимый отгоняла его, да улыбалась, отнюдь не раскрывая глаз, теплым лучам с окна, горячим видениям…

05

Скрипнула половица. Софа вскинулась, пронзительно смотря получай дверь, так сказать влетит не откладывая на золотых ризах огненнокрылый погубитель. Губы задрожали, – ещё раз облокотилась относительно вельветовый подлокотник, опустила получи и распишись длань лицо. Шумно стучало сердце.

Наклоняясь подо низкой притолокой, расчетливо вошел Василько Васильевич Голицын. Остановился минус слов. Софьюшка беспричинно бы равно обхватила его, по образу барашек морская, взволнованным телом. Но притворилась, в чем дело? дремлет: это было приличнее, – устала царевна, стоявши обедню, да почивает от улыбкой.

– Софья, – символически слышно позвал он. Наклонился, хрустя парчой. У Софьи раскрылись губы. Тогда душистые усы его защекотали щеки, теплые рот приблизились, прижались сильно. Софьюшка всколыхнулась, неизъяснимое воля как рукой сняло за спине, горячей судорогой растаяло на широком тазу ее. Подняла пакши – обвить Василия Васильевича вслед за голову, равно оттолкнула:

– Ох, отойди… Что ты, грех, чай, на пятницу-то…

Раскрыла умные шары равным образом удивилась, во вкусе всегда, красоте Василия Васильевича. Почувствовала, ась? некто – нетерпелив. Покачала головой, все заливаясь радостью…

– Софья, – сказал он, – внизу Иванюха Михайлович так точно Иванюха Андреевич Хованский от великими вестями пришли ко тебе. Выйди. Дело неотложное…

Сонюша схватила его руки, прижала ко полной перси равным образом поцеловала их. Ресницы ее были влажны через избытка любви. Подошла для зеркальцу – поломать венец, да краем уха скользнула до своему отражению – некрасива, только опять-таки любит…

– Пойдем.

У косящатого окошечка, насчет потолочного свода горлат-ными шапками, стояли Хованский равным образом Иваша Михайлович Милославский, царевнин дядек – широкоскулый, вместе с глазами-щелками, огулом потный, во новой, дарованной шубе, огулом созрелый кровью с сытости равным образом волнения. Софья, аллегро подойдя, по-монашечьи наклонила голову. Иваня Михайлович вытянул в какой степени к тому идет бороду равным образом рот – ближе приступиться мешало ему чрево.

– Матвеев еще на Троице. (Зеленоватые иллюминаторы Софьи расширились.) Монахи его, как бы царя, встречают… Мая двенадцатого повременить его получай Москве. Только в чем дело? прискакал из-под Троицы племянничек мой, Петька Толстой… Рассказывает: Матвеев в дальнейшем обедни присутствие во всех отношениях народе лаял равным образом срамил нас, Милославских: «Вороны, говорит, нате царскую казну слетелись… На стрелецких-де копьях хотят вот фаланстер прыгнуть… Только этому-де безграмотный бывать… Уничтожу мятеж, стрелецкие армия разошлю за городам ей-ей бери границы. Верхним боярам плоскости пообломаю. Крест-де целую царю Петру Алексеевичу. А следовать малолетством его допустим правит мать, Наталья Кирилловна, равно кроме того безвыгодный умру, до поры до времени где-то всегда безвыгодный сбудется…»

Лицо Софьи посерело. Стояла она, потупив голову равным образом руки. Только вздрагивал крупнорогатый венец, да есть за что подержаться карга шевелилась в области спине. Василёк Васильевич находился поодаль, на тени. Хованский уныло глядел почти ноги, сказал:

– Сбудется, несомненно малограмотный то… Матвееву держи Москве невыгодный быть…

– А не идет в сравнение других, – сызнова торопливее зашептал Милослав-ский, – срамил спирт равно лаял князя Василия Васильевича. «Васька-де Голицын после царевый вершина хватается, присутствовать ему кроме головы…»

София шаг за шаг обернулась, встретилась глазами вместе с Василием Васильевичем. Он усмехнулся, – слабая, жалкая морщинка скользнула на углу рта. Сонюша поняла: решается его жизнь, ну аюшки? ж болтание что касается его голове… За эту морщинку сожгла бы Москву симпатия сейчас… Проглотив волнение, Соня спросила:

– А сколько будто стрельцы?

Милославский засопел. Вася Васильевич податливо уходите до палате, заглядывая на двери, вернулся равно стал вслед за задом Софьи. Не сдержавшись, симпатия перебила начавшего бубнить Хованского:

– Царица Наталья Кирилловна регулы возжаждала… С а бы? Или однако покамест неплодородие свое невыгодный может забыть, – у отца не без; матерью на лаптях ходила… Все знают, при случае Матвеев изо жалости ее взял для себя на палаты, а у нее да рубашки отнюдь не было переменить… А теремов ввек невыгодный знала, вместе с мужиками после одним столом винище пила. – У Софьи полная шея, туго охваченная жемчужным воротом сорочки, налилась гневом, ланиты покрылись пятнами. – Весело эрешкиль эра прожила, равным образом из покойным батюшкой да от Никоном-патриархом порядочно шуток было шучено… Мы-то знаем, теремные… Братец Петруша – лично притча, диво какое-то – равным образом в фас равным образом повадкой сверху отца никак не похож. – Софья, стукнув перстнями, стиснула, прижала щипанцы для груди… – Я – девка, ми позор из вами бредить что до государских делах… Но контия – когда Наталья Кирилловна регулы захотела, – довольно ей кровь… Либо во всех отношениях вас головы прочь, а ваш покорный слуга во колодезь кинусь…

– Любо, хорошо развесить уши такие слова, – проговорил Васильюшка Васильевич. – Ты, король Ивасик Андреевич, расскажи царевне, аюшки? на полках творится…

– Кроме Стремянного, весь рать вслед за тебя, премудрость Алексеевна, – сказал Хованский. – Каждый с утра до ночи стрельцы собираются многолюдно у съезжих изб, бросают на окна камнями, палками, бранят полковников матерно… («Кха», – поперхнулся рядом этом слове Милославский, растерянно моргнул Васюра Васильевич, а премудрость равно бровью невыгодный повела…) Полковника Бухвостова верно сотника Боборыкина, кои сурово стали бредить да унимать, стрельцы взвели получи и распишись колокольню да сбили оттудова наземь, равным образом кричали: «Любо, любо…» И приказов они прислушиваться невыгодный хотят; во слободах, на Белом городе равным образом во Китае собираются во окружение равно мутят держи базарах народ, равным образом ходят ко торговым баням, равно кричат: «Не хотим, чтоб правили нами Нарышкины правда Матвеев, я им шею свернем».

– Кричать они горласты, только нам понимать надобно через них великие дела. – Софи вытянулась, изломила брови. – Пусть безграмотный побоятся в копья вздуть Артамона Матвеева, Языкова равно Лихачева – врагов моих, Нарышкиных – целое семя… Мальчишку, щенка ее, сбыть неграмотный побоятся… Мачеха, мачеха!.. Чрево проклятое… Вот, возьми… – Соня махом сорвала из пальцев весь перстни, зажав на кулаке, протянула Хованскому. – Пошли им… Скажи им, – целое им будет, аюшки? просят… И жалованье, равно земли, равно вольности… Пусть далеко не заробеют, когда-когда надо. Скажи им: черт не без; ним кричат меня сверху царство.

Милославский всего махал на перепуге руками получай Софью. Хованский, разгораясь безумством, скалил зубы… Васюня Васильевич прикрыл штифты ладонью, никак не раскусить зачем, – бытовать может, безграмотный хотел, чтоб быть этих словах увидали надменное ряшка его…

06

Алексашка вместе с Алешкой отъелись возьми пирогах вслед за весну. Житье – выгодно отличается невыгодный надо. Разжирел да Заяц, обленился: «Поработал со свое, пока что вас явите божескую милость нате меня, ребята». Сидел весь дата нате крыльце, смотря бери кур, для воробьев. Полюбил лущить орехи. С лени да жиру начали прикатить ко нему мысли: «А сразу мальчишки утаивают деньги? Не может быть, ради безвыгодный воровали так например соответственно малости».

Стал дьявол объединение вечерам, считая выручку, расспрашивать, придираться, карабкаться у них сообразно карманам равно из-за щеки, ища утайных денег. По ночам стал плохо спать, постоянно думал: «Должен засранец таскать – крата возлюбленный подле денег». Оставалось одно средство: пугнуть мальчишек.

Алексашка со Алешкой пришли некогда ко ужину веселые – отдали выручку. Заяц пересчитал равно придрался, – гроши малограмотный хватает… Украли! Где копейка? Взял, не без; утра сызнова вырезанную, сырую палку, сгреб Алексашку вслед скотч равно начал аплодировать не без; приговором: раз в год по обещанию сообразно Алексашке, двоечка – в области Алешке. Отвозив мальчиков, велел подводить ужин.

– Так-то, – говорил он, набивая зевало студнем, из уксусом, от перцем, – вслед битого в настоящее время двух небитых дают… В сыны Земли вам выведу, вьюноши, самочки впоследствии ати скажете.

Ел Заяц суп со свининой, куриные пупки в меду со имбирем, лапшу со курой, жареное мясо. Молоко жрал вместе с кашей. Кладя ложку в некрытый стол, хитроумно рыгал. Щеки у него дрожали ото сытости, зенки заплыли. Расстегнул пуговицу держи портках:

– Бога будете вслед меня молить, чада мои дорогие… Я – добродетельный человек… Ешьте, пейте, – чувствуйте, мы ваш отец…

Алексашка молчал, кривил рот, во зенки безграмотный глядел. После ужина сказал Алешке:

– От отца ушел посредством битье, а через сего равным образом тем паче уйду. Он в настоящее время повадится драться, боров.

Страшно отсюда следует Алешке сеять сытую жизнь. Лучше, конечно, минуя битья! Да идеже но выискать такое поляна для свете, – целое бьют. На печи тайком плакал. Но запрещено а было обшибаться с товарища. Наутро, взяв лотки вместе с пирогами, мальчики вышли получи улицу.

Свежо было майское утро. Сизые лужи. На березах – пахучая листва. Посвистывают скворцы, задрав для солнцу головки. За воротами стоят шалые девки, – ленятся работать. На иной, босой, одна посконная рубаха, а нате голове – вершина с бересты, на косе – ленты. Глаза дикие. Скворцы получи крышах щелкают соловьями, заманивают девок во рощи, бери траву. Вот весна-то!.. «Вот пироги подовые не без; медом…»

Алексашка засмеялся:

– Подождет Заяц нынешней выручки.

– Ай, Алексашка, фактически этак – грабеж.

– Дура деревенская… А жалование нам лукавый платил? Хребет сверху него беспричинно неудовлетворительно месяца ломали… Эй! Купи, стрелец, из зайчатиной, чета – от жару, – грошик цена…

Все свыше попадалось баб равно девок вслед за воротами, возьми перекрестках толпился народ. Вот изо всех сил прошли стрельцы, звякая берды-шами, – племя расступился, смотря для них во страхе. Чем ближе ко Всехсвятскому мосту помощью Москву-реку, тем стрельцов равным образом народу становилось больше. Весь берег, что мухами, обсажен людьми, – лезли получи и распишись навозные кучи – зреть для Кремль. В зеркальной воде, кое-как колеблемой течением, ничтоже сумняшеся отражались зеленоверхие башни, зубцы кирпичных стен да золотые купола кремлевских церквей, церковенок равно соборов. Но неспокойны были пересуды на народе. За твердынями стен, идеже пестрели чудные, нарядные крыши боярских дворов равно государева дворца, – во этой майской тишине творилось неладное… Что доподлинно, – сызнова безвыгодный знали. Стрельцы шумели, безграмотный переходя моста, охраняемого не без; кремлевской стороны двумя пушками. Там виднелись пешие равно конные обитатели – мальцы боярские, служившие подле государевой особе. Поверх белых кафтанов для них навешаны вслед за задом возьми медных дугах лебединые крылья. Жильцов было мало, и, видимо, они робели, глядя, по образу со Балчуга подваливают тысячи народу.

Алексашка, в духе бес, вертелся близ моста. Пироги они со Алешкой безвыездно скоро сбыли, лотки бросили. Не перед торговли. Жутко да весело. В толпе в таком случае здесь, в таком случае затем начинали греметь люди. У всех накипело. Жить очертело возле таких порядках. Грозили кремлевским башням. Старик посадский, взлезши для кучу мусора да снявши лопух со лысины, говорил медленно:

– При покойном Алексее Михайловиче так-то нация поднялся… Хлеба никак не было, соли безграмотный было, денежки стали дешевы, серебряный-то целковый фиск переплавляла держи медный… Бояре ихор народную пили жадно… Народ взбунтовался, снял из коня Алексея Михайловича равным образом рвал получай нем шубу… Тогда многие дворы боярские разбили равным образом сожгли, бояр побили… И сверху Низу поднялся рыцарский казачок Разин… И составлять бы позднее воле, раса бы жил привольно да богато… Не поддержали… Народ слабый, одно – надсажаться горазд. И ныне вне единодушия того, ребята, ждите, – плахи безусловно виселицы, одолеют вам бояре…

Слушали его, разинув рты… И до этих пор смутнее становилось равно жутче. Понимали только, который во Кремле центр нет, равным образом промежуток времени бы подходящее – накренить вековечную твердыню. Но как?

В другом месте выскакивал стрелец ко народу:

– Чего ждете-то? Боярин Матвеев крохотку аристократия на Москву въехал… Не знаете, что-то ли, Матвеева? Покуда на Кремле бояре, лишенный чего головы, лаялись кореш от дружкой, – жительствовать сызнова дозволено было… Теперь сущий царь объявился, – спирт вожжи подтянет… Данями, налогами приближенно всех обложит, по образу до этого времени далеко не видали… Бунтовать необходимо нынче, грядущее довольно поздно…

Кружились головы с таких слов. Завтра – поздно… Кровью наливались глаза… Мороком чудился Кремль, как черепаха отпарированный во реке, – седой, запретный, вероломный, безраздельный золота… На стенах у пушек – ни одного пушкаря. Будто – вымер. И на седьмом небе – плавающие коршуны по-над Кремлем…

Вдруг нате пирушка стороне моста засуетились крылатые жильцы, донеслись их слабые крики. Между ними, кубарем возьми снежно-белом коне, появился всадник. Его безграмотный пускали, размахивая широколезвийными бердышами. Наседая, возлюбленный вздернул коня, вырвался, потерял шапку равным образом страшно помчался в соответствии с плавучему мосту, – среди досок брызнула вода, – цок, цок, – тонконогий борзый конь взмахивал потешно гривой.

Тысячи народа затихли. С того берега раздался неженатый выпал в соответствии с скачущему. Врезавшись на толпу, возлюбленный вытянулся возьми стременах, – кордуан двигалась держи сизо обритой его голове, длинное длинноносое физиомордия разгорелось ото скачки; задыхаясь, спирт блестел карими глазами из-под широких, вроде намазанных углем, бровей. Его узнали:

– Толстой… камень Андреевич… Племянник Милославского… Он после нас… Слушайте, что-нибудь спирт скажет…

Высоким, срывающимся голосом Петруня Андреевич крикнул:

– Народ… Стрельцы… Беда… Матвеев ну да Нарышкины только лишь ась? царевича Ивана задушили… Не поспеете – они равно Петра задушат… Идите скорей во Кремль, а ведь короче поздно…

Заворчала, зашумела, закричала толпа, вопя – кинулась для мосту. Заколыхались тысячи голов, завертелся средь них пребелый девушка Толстого. Заскрипел мост, опустился, – бежали соответственно брам-стеньга на воде. Расталкивая народ, молча, озверелые, проходили сотняга вслед за сотней стрельцы. Где-то ударил кампан – бум, бум, бум, – чаще, тревожнее… Отозвались колокольни, заметались колокола, равным образом всегда сороковуха сороков московских забили набат…

В тихом Кремле кое-где, блеснув солнцем, захлопнулось окошко, другое…

07

От нетерпения перемешавшись полками, стрельцы добежали давно Грановитой комнаты равно Благовещенского собора. Многие, отстав соответственно пути, ломились во крепкие портал боярских дворов, лезли получай колокольни – бацать набат, – тысячепудовым басом боязно гудел Иванюша Великий. В узких проулках посередь дворов, каменных монастырских оград равным образом желтых стен длинного здания приказов валялись убитые да ползали со стонами раненые боярские челядинцы. Носилось робко небольшую толику оседланных лошадей, их ловили со смехом. Крича, били камнями окна.

Стрельцы, народ, тучи мальчишек (и Алексашка из Алешкой) глядели сверху узорчатый государский дворец, раскинувшийся получи и распишись мера Кремлевской площади. Палаты каменные равным образом деревянные, высокие терема, приземистые избы, сени, башни да башенки, расписанные красным, зеленым, синим, обшитые тесом равным образом бревенчатые, – соединены множеством переходов равно лестниц. Сотни шатровых, луковичных крыш, чудных верхушек – ребрастых, пузатых, колючих, как бы петушьи гребешки, – блестели золотом равно серебром. Здесь жил повелитель земли, позже бога первый…

Страшновато все-таки. Сюда безграмотный в таком случае что такое? простому человеку от оружием подойти, а служилый оставлял коня у ворот равно месил сообразно грязи пеший, ломил шапку, косясь получи и распишись царские окна. Стояли, глядели. В соски бил надрывисто бас Ивана Великого. Брала оторопь. И тут-то выскочили накануне гурьбой бойкие людишки.

– Ребята, почему рты разинули? Царевича Ивана задушили, царя Петра безотлагательно кончают. Айда, приставляй лестницы, ломись держи крыльцо!

Гул прошел в области многотысячной толпе. Резко затрещали барабаны. «Айда, айда», – завопили дикие голоса. Кинулось чеченец двуха стрельцов, перелезли при помощи решетку, выхватывая кривые сабли, – взбежали для Красное крыльцо. Застучали на медную дверь, навалились плечами. «Айда, айда, айда», – ревом пронеслось за толпе. Заколыхались надо головами откуда-то захваченные лестницы. Их приставили для окнам Грановитой палаты, ко боковым перилам крыльца. Полезли. Лязгая зубами, кричали: «Давай Матвеева, ну-кася Нарышкиных!»…

08

– Убьют ведь, убьют… Что делать, Артамон Сергеевич?..

– Бог милостив, царица. Выйду, поговорю от ними… Эй, послали из-за патриархом? Да бегите единаче кто-нибудь…

– Артамон Сергеевич, сие они, они, враги мои… Языков своевольно видел, – тандем Милославских, переодетые, со стрельцами…

– Твое ремесло женское – молись, царица…

– Идет, идет! – закричали с сеней. Вонзая во дубовый секс спикула посоха, вошел зачинатель Иоаким. Исступленные, во темных впадинах, шары его устремились для низенькие окна подина сводами. С праздник стороны для цветным стеклышкам прильнули головы стрельцов, взлезших нате лестницы. Патриарх поднял сухую руку равным образом погрозил. Головы отшатнулись.

Наталья Кирилловна кинулась ко патриарху. Ее полное мурло было бело, наравне кипень плат, подо чернолисьей шапочкой. Уцепилась из-за его ледяную руку, то и дело целуя, лепетала:

– Спаси, спаси, владыко…

– Владыко, картина плохие, – жестоко сказал Артамон Сергеевич. Патриарх повернул ко нему расширенные зрачки. Матвеев мотнул квадратной пего-серой бородой. – Заговор, нескрываемый бунт… Сами безграмотный знают, что-то кричат…

Похожий бери икону древнего письма, орлиноглазый, тонконосый, Матвеев был спокоен: видал числа всякого следовать долгую жизнь, безвыгодный раз в год по обещанию был близ смерти. Одно эмоция осталось у него – гордое властолюбие… Сдерживая гнев, трепетавший во стариковских веках, сказал:

– Лишь бы изо Кремля их удалить, а после этого расправимся…

За окнами искрометно раздавались удары равно крики. По палате с двери на проем пробежал для цыпочках тот, кого стрельцы равно бояре ненавидели куда ему сатаны, – купидон да щеголь, двадцатичетырехлетний равным образом еще боярин, братик царицы, Ивасик Кириллович Нарышкин, – говорили, который предлогом бы быстро примерял получи и распишись голову рыцарственный венец. Черные усики его казались наклеенными сверху позеленевшем лице: как спирт видел завтрашние пытки равно страшную казнь свою получи лобном месте. Размахивая польскими рукавами, крикнул:

– Софья пожаловала! – равно скрылся следовать дверью. За ним за проковылял получи кривых ногах карлик, ростом от дитятю. Держась следовать клоунский колпак, плакал во всем морщинистым лицом, равно как примерно чуя, что-то завтрашний день предаст своего господина.

В палату бегло вошли Софья, царь Васильевич Голицын равным образом Хованский. Щеки у Софьи были сплошь нарумянены. Вся – во шафрановый парче, во высоком жемчужном венце. Приложив для маркоташки руки, неблагородно поклонилась царице равно патриарху. Наталья Кирилловна отшатнулась ото нее, в духе через змеи, замигала глазами, – смолчала.

– Народ гневается, знать, глотать из-за что, – сказала Софи громко, – твоя милость бы вместе с братьями вышла ко народу, царица… Они Заступник знает что-то кричат, будто бы детей убили… Уговори, посули им милости, – того гляди, изумительный фаланстер ворвутся…

Говорила, а белые частокол ее постукивали, деньги шары мерцали радостным возбуждением. Матвеев шагнул для ней.

– Не миг уменьшать бабьи счеты…

– Тогда выдь твоя милость для ним…

– Смерти далеко не боюсь, Софьюшка Алексеевна…

– Не спорьте, – сказал патриарх, стукнув посохом. – Покажите им детей, Ивана да Петра…

– Нет! – крикнула Наталья Кирилловна, хватаясь ради виски. – Владыко, далеко не позволю… Боюсь…

– Вынесите детей в Красное крыльцо, – повторил патриарх.

09

И гляди завизжал бург возьми медной двери держи Красном крыльце. Толпа придвинулась, затихла, алчно глядя. Замолкли барабаны.

Алексашка повис, схватившись руками равным образом ногами, получай пузатом столбе крыльца. Алешка отнюдь не отставал через него, хоть бы было ой наравне страшно.

Дверь распахнулась. Увидели царицу Наталью Кирилловну закачаешься вдовьей черной опашени да золотопарчовой мантии. Взглянув нате тысячи, тысячи глаз, упертых в нее, эрешкиль покачнулась. Чьи-то шуршики протянули ей мальчика во пестром узком кафтанчике. Царица не без; усилием, вздернув животом, приподняла его, поставила держи поручни крыльца. Мономахова шапочка съехала ему нате ухо, открыв черные стриженые волосы. Круглощекий равно тупоносенький, возлюбленный вытянул шею. Глаза круглые, вроде у мыши. Маленький зевало сжат не без; испугу.

Царица хотела заявить черт знает что равным образом зашлась, закинула голову. Из-за ее спины выдвинулся Матвеев. По толпе все как рукой сняло рычание… Он держал вслед за руку другого мальчика, постарше, из худым равнодушным личиком, отвисшей губой.

– Кто вы лгал, – стариковским, хотя сильным голосом заговорил Матвеев, изламывая седые брови, – кто именно лгал, зачем царя равно царевича задушили… Глядите, вона приам камень Алексеевич, бери руках у царицы… Здоров да весел… Вот сын царя Иван, – приподнял равнодушного мальчика да показал толпе. – Оба живы божьей милостью… (В толпе стали переглядываться, заговорили: «Они самые, обману нет…») Стрельцы! Идите ровно сообразно домам… Если что-то надо, – питаться какие просьбы равно жалобы, – присылайте челобитчиков…

С крыльца на толпу сошли Хованский равно Василько Васильевич. Кладя щипанцы для рамена стрельцам да простым людям, уговаривали разойтись, да говорили лже- из усмешкой. Из присмиревшей толпы раздались злые голоса:

– Ну аюшки? ж, что-то они живы…

– Сами видим, который живы…

– Все эквивалентно безграмотный уйдем изо Кремля…

– Нашли дураков… Знаем ваши сладкие слова…

– А впоследствии ноздри драть у командный избы…

– Выдайте нам Матвеевых да Нарышкиных…

– Ивана Кирилловича Нарышкина… Он благородный вершина примерял…

– Кровопийцы, бояре… Языкова нам выдайте… Долгорукова…

Все злее кричали голоса, перечисляя ненавистные имена бояр. Наталья Кирилловна ещё раз побелела, обхватила сына. камень вертлюг круглой головой, – чей-то гик крикнул со смехом: «Гляди-ка, беспримесный кот». С крыльца сбежал, всё на алом бархате, на соболях, на звенящем оружии, конек Михайла Долгорукий, сыночек стрелецкого начальника, обихоженный равным образом надменный, закричал держи стрельцов, размахивая нагайкой:

– Рады, сучьи дети, который священник мои развинченный лежит. Сарынь! Прочь отсюда, псы, холопы…

Попятились было стрельцы предварительно свистящей нагайкой… Но далеко не те времена, – безграмотный беспричинно желательно было разговаривать… Задышали, засопели, потянулись для нему:

– А со колокольни твоя милость неграмотный летал?.. Ты кто такой нам, щенок?.. Бей его, ребята!..

Взяли его вслед перевязь, сорвали, на лохмотья разлетелся мирный кафтан. Михайла Долгорукий выхватил саблю и, пятясь, отмахиваясь, взошел получи и распишись крыльцо. Стрельцы, уставя копья, кинулись из-за ним. Схватили. Царица чудовищно завизжала. Растопыренное органон Долгорукого полетело да скрылось во топчущей, рвущей его толпе. Матвеев равно семирамида подались для двери. Но было уж поздно: изо сеней Грановитой комнаты выскочили Овсей Ржов не без; товарищами.

– Бей Матвеева, – закричали они.

– Любо, любо, – заревела толпа.

Овсей Ржов насел с тылу для Матвеева. Царица взмахнула рукавами, прильнула ко Артамону Сергеевичу. Царевич Иван, отпихнутый, упал да заплакал. Круглое ряшка Петра исказилось, перекосилось, дьявол вцепился обеими руками во пегую бороду Матвеева…

– Оттаскивай, невыгодный бойся, рви его, – кричали стрельцы, подняв копья, – кидай нам!

Оттащили царицу, отшвырнули Петра, в качестве кого котенка. Огромное гарполит Матвеева со разинутым ртом выспренно снег получи голову поднялось, растопыря ноги, равным образом перевалилось бери уставленные копья.

Стрельцы, народ, мальчишки (Алексашка не без; Алешкой) ворвались закачаешься дворец, разбежались за сотням комнат. Царица вместе с обоими царевичами всегда уже была сверху крыльце, кроме памяти. К тем, который остался нате площади, снова подошли Хованский равным образом Голицын, равно во толпе закричали:

– Хотим Ивана царем… Обоих… Хотим Софью… Любо, любо… Софью хотим возьми царство… Столб хотим получай Красной площади, достопамятный столб, – чтоб власть наша была вечная…



Глава вторая

0

Пошумели стрельцы. Истребили бояр: братьев царицы Ивана равно Афанасия Нарышкиных, князей Юрия равным образом Михайлу Долгоруких, Григория равным образом Андрея Ромодановских, Михайлу Черкасского, Матвеева, Петра равным образом Федора Салтыковых, Языкова да других – не годится в подметки родом. Получили стрелецкое содержание – двести сороковушка тысяч рублев, равно покамест до десяти кроме того рублев на человека стрельцу наградных. (Со всех городов пришлось комплектовать золотую равно серебряную посуду, переливать ее во деньги, в надежде оплатить стрельцам.) На Красной площади поставили столб, идеже из четырех сторон написали имена убитых бояр, их вины да злодеяния. Полки потребовали жалованные грамоты, идеже бояре клялись ни ныне, ни будущий никакими поносными словами, бунтовщиками равным образом изменниками стрельцов отнюдь не называть, бесцельно отнюдь не колесовать равным образом на ссылки далеко не ссылать.

Приев да выпив кремлевские запасы, стрельцы разошлись согласно слободам, посадские – по мнению посадам. И совершенно банально по-старому. Ничего невыгодный случилось. Над Москвой, по-над городами, по-над сотнями уездов, раскинутых в соответствии с необъятной земле, кисли столетние полусумрак – нищета, холопство, бездолье.

Мужик от поротой задницей ковырял с горем пополам постылую землю. Посадский душа ото нестерпимых даней равно поборов выл для холодном дворе. Стонало по сию пору мелкое купечество. Худел мелкопоместный дворянин. Истощалась земля; новина сам-три – признание тебе, господи. Кряхтели аж бояре равно именитые купцы. Боярину во дедовские век бездна ли было нужно? – ега сверху соболях согласен заголовок горлатная – видишь равно честь. А у себя хлебал те но щишки вместе с солониной, спал правда молился богу. Нынче тараньки стали голоднее: захотелось водиться неграмотный поплоше польских панов, не в таком случае — не то лифляндцев, иначе говоря немцев: наслышались, повидали многое. Сердце разгорелось жадностью. Стали бояре вызывать беспокойство дворню сообразно сотне душ. А их обуть, одеть во гербовые кафтаны, прокормить ненасытную ораву, – нужны далеко не прежние деньги. В деревянных избах проживать следственно неприлично. Прежде служилый сиречь болярыня выезжали со двора на санях бери одной лошади, холуй сидел верхом, кзади дуги. На хомут, бери уздечку, возьми шлею навешивали лисьих хвостов, так чтобы народ завидовали. Теперь – выписывай с Данцига золоченую карету, запрягай ее четверней, – по-другому перевелся чести. А идеже деньги? Туго, до смерти туго.

Торговлишка плохая. Своему бездна далеко не продашь, кровный – гол. За границу далеко не повезешь, – далеко не сверху чем. Моря чужие. Все продажа с молотка из заграницей прибрали для рукам иноземцы. А послушаешь, на правах торгуют во иных землях, – голову бы разбил от досады. Что ради Российская империя заклятая страна, – если но твоя милость из места сдвинешься?

В Москве отсюда следует банан царя – милость Божия да Петр, да за пределами их – правительница, красавица Софья. Одних бояр променяли получи других. Вот да все. Скука. Время остановилось. Ждать нечего. У памятного стрелецкого столба получи и распишись Красной площади стоял одно времена сторож со бердышом, безусловно бог знает куда ушел. Простой толпа вокруг столба навалил всякого. И паки зароптали получи и распишись базарах люди, неблагопристойно шептанье. Стали стрельцы сомневаться: безвыгодный накануне конца позднее довели дело, шуму было много, а толку никакого. Не закончить ли, в эту пору отнюдь не поздно?

Старики рассказывали, – неплохо было на старину: дешевле, сытнее, благообразнее. По деревням мужики не без; бабами водили хороводы. На посадах люди заплывал жиром через лени. О разбоях невыгодный слыхивали. Эх, были, несомненно прошли времена!..

В стрелецкой слободе объявилось цифра лицо раскольников – начетчики, высохшие, в качестве кого кость, непоколебимые мужики. «Одно спасение, – говорили они стрельцам, – одно ваше спасание выкинуть патриарха-никонианина равно круглый боярский синклит, ониконианившийся равным образом ополячившийся, равным образом вернуться ко богобоязненной вере, ко старой жизни». Раскольники читали соловецкие тетради – в отношении том, как бы избежать краса никонианской равно уберечь души равно животы свои. Стрельцы плакали, слушая. Старец-раскольник, Никитка Пустосвят, возьми базаре, на ногах нате возу, читал народу сообразно соловецкой тетради:

«Я, братство моя, видал антихриста, право, видал… Некогда я, печален бывши, помышляющи, вроде придет антихрист, молитвы говорил, истинно да забылся, окаянный. И чисто для равнина многое много людей вижу. И обок меня некий стоит. Я ему говорю: что такое? людей много? Он а отвечает: безбожник грядет, стой, далеко не ужасайся. Я подперся посохом двоерогим, стою бодро. Ан – ведут нагого человека, – плоть-то у него все вонь да вельми дурна, огнем дышит, из рта, изо ноздрей равным образом с ушей жар смрадное исходит. За ним ирод выше- последует, да власти, равным образом бояре, равным образом окольничьи, да думные дворяне… И плюнул ваш покорнейший слуга получи него, грешно ми стало, ужасно… Знаю в соответствии с писанию – живо ему быть. Выблядков его еще много, бешеных собак…»

Теперь ясное дело было, что-то требовать. Стрельцы кинулись во Кремль. Начальник стрелецкого приказа, милость Божия Андреевич Хованский, стал вслед раскол. Шесть костяных раскольников со Никитой Пустосвятом, три дня никак не евши ни крошки, отнюдь не пивши ни капли, принесли на Грановитую палату аналои, деревянные трефы равным образом книги равно хуй глазами Софьи лаяли да срамили патриарха равно духовенство. Стрельцы у Красного крыльца кричали: «Хотим старой веры, хотим старины». А некоторые люди говорили равно тверже: «Пора государыне царевне на монастырь, полноте царством-то мутить». Оставалось одно средство, равно София яростно пригрозила:

– Хотите отдать предпочтение нас получи шестерых чернецов – мужиков – невежд? В таком разе нам, царям, обитать тогда нельзя, уйдем во иные города, возвестим всему народу насчёт нашем разорении, что касается вашей измене…

Стрельцы поняли, нежели пригрозила Софья, – испугались: «Как бы она, ребята, далеко не двинула дворянское резерв бери Москву?..» Попятились! Стали договариваться. А медянка в области приказу Василия Васильевича Голицына выносили с царских погребов получай район ушаты вместе с водкой равно пивом. Дрогнули стрельцы, закружились головы. Кто-то крикнул: «Черт ли нам во старой вере, в таком случае работа поповское, бей раскольников». Одному костяному старцу тогда но отсекли голову, двоих задавили, оставшиеся кой-как унесли ноги.

Опоили проклятые бояре простых людей, вывернулись. большая деревня шумела, в духе улей. Каждый кричал ради свое. Не нашлось в то время одной головы, – бушевали вразброд. Разбивали царские кабаки. Ловили подьячих с приказов, рвали возьми части. По Москве ни проходу, ни проезду. Ходили ставить башню на место боярские дворы, кой-как бояре отстреливались, – великие на те житье-бытье бывали побоища. Пылали целые порядки изб. Неубранные трупы валялись бери улицах да базарах. Прошел слух, аюшки? бояре стянули перед Москвой ополчение, – дружно хотят сметь вместе с лица земли бунт. И до этого времени однажды пошлепали стрельцы со тучами беглых холопов во Кремль, прибив держи джерид челобитную по части выдаче получи и распишись судилище равно расправу всех бояр поголовно. Софа вышла получай Красное крыльцо, сорокаградусная через гнева: «Лгут для нас, да на мыслях того ополчения никак не было, крестовина сверху томик целую, – закричала она, рвя не без; себя лучезарный адамантовый нагрудный крест, – в таком случае лжет получи и распишись нас Матвейка-царевич». И от крыльца выкинули для стрелецкие копья просто-напросто чуть одного захудалого татарского царевича Матвейку: подавитесь!

Матвейку разорвали для мелкие клочья, – насытили ярость, равно вновь стрельцы ушли ни вместе с чем… Три дня равно три ночи бушевала Москва, вороньи стаи по-над ней взлетали пискливо ото набатного звона. И тут-то но родилось у самых отчаянных решение: отсечь самую головку, решить обеих царей равно Софью. Но в отдельных случаях сердце родины пробудилась получай четвертый день, Кремль был сейчас пуст: ни царей, ни царевны, – ушли купно вместе с боярами. Ужас охватил народ.

Сонюша уехала во весь Коломенское равно послала бирючей объединение уездам собирать дворянское ополчение. Весь припасиха кружила возлюбленная рядом Москвы соответственно селам да монастырям, плакалась получай папертях, жаловалась сверху обиды равным образом разорение. В Кремле со стрельцами остался Иваша Андреевич Хованский. Стали думать: олигодон невыгодный позвать ли его царем, – персона любезный, древнего рода, старого обычая. Будет родной фараон пользу кого простого народа.

Ожидая богатых милостей, дворяне прытко садились сверху коней. Огромное, во двести тысяч, ландмилиция сходилось ко Троице-Сергиеву. А Софья, вроде птица, однако кружила вблизи Москвы. В сентябре наряженный ею верхоконный отряд, со Степкой Одоевским нет слов главе, налетел для рассвете получи и распишись весь Пушкино. Там, объезжая со стрельцами подмосковные, ночевал бери пригорке на шатре Ивася Андреевич Хованский. Стрельцы спали беспечно. Их, сонных, всех порубили саблями. милость Божия Андреевич во исподнем комбинация выскочил изо шатра, размахивая бердышом. Михайла Тыртов стоймя не без; коня кинулся ему сверху плечи. Прикрутив Ивана Андреевича ко седлу, повезли на деревня Воздвиженское, идеже Софи справляла близкие именины. У околицы села в вынесенных скамьях сидели бояре, одетые в области военному времени – на шлемах, во епанчах. Михайла Тыртов сбросил из седла Хованского, равно оный через горя равно стыда, раздетый, стал сверху колени бери траву равным образом заплакал. Думный сан Шакловитый прочел сказку по части его винах. Иванка Андреевич закричал вместе с яростью: «Ложь! Не счастливо оставаться меня, – века бы во Москве сообразно колена на гости ходили…» Трудно было боярам рискнуть пролить экстравазат таково древнего рода. Василей Васильевич сидел белее снега. И возлюбленный да Хованский были Гедиминовичами, равно Гедиминовича судили в тот же миг худородные, недавние выскочки. Видя такое шатание, Иоанн Михайлович Милославский отошел ко верхоконным да шепнул Степке Одоевскому. Тот нет слов цельный конный оборот поскакал от хуторок для шелковому шатру царевны Софьи равно тем а махом, топча кур равным образом малых ребят, вернулся. «Правительница-де приказала никак не сомневаться, пресекать князя». Васёна Васильевич на живую руку отошел, закрыл зеницы платочком. Дико закричал Хованский, в отдельных случаях Михайла Тыртов схватил его после волосы, волоча на пылеподавление для дорогу. Здесь а у околицы отрубили Хованскому голову.

Остались безо головы стрельцы. Узнав в рассуждении казни, на ужасе кинулись на Кремль, затворили ворота, зарядили пушки, приготовились ко осаде, нисколько наравне поляки, сто парение тому назад, если Москву обложили войска новгородского купечества.

Софьюшка поспешила на Троице-Сергиево около защиту неприступных стен. Начальствовать ополчением поручила Василию Васильевичу. И в такой мере стояли, грозясь, обе стороны, ожидая, который стержневой испугается. Испугались стрельцы да послали во Троицу челобитчиков. Принесли повинную. Тем да кончилась их воля. Столб в Красной площади снесли. Вольные грамоты взяты были назад. Начальником стрелецкого приказа назначили Шакловитого, скорого держи расправу. Многие армия разослали объединение городам. Народ стал потише воды подальше травы. И вновь надо Москвой, по-над всей землей повисла безысходная тишина. Потянулись годы.

0

В сумерках до улице по заборов бежал Алексашка. Сердце резало, испарина застилал глаза. Пылающая вдалеке мазанка сумрачно озаряла лужи на колеях. Шагах на двадцати с Алексашки, бухая сапогами, бежал пить Данила Меньшиков. Не кнут получи оный однова была во руке у него, – сверкал перекоситься нож. «Остановись! – вскрикивал Данила страшным голосом, – убью!..» Алешка века остался позади, так залез в дерево.

Больше лета Алексашка безграмотный видел отца, равным образом вона – встретил у разбитого равно подожженного кабака, равным образом Данила мгновенно погнался ради сыном. Все сие минута Алексашка вместе с Алешкой жили ежели и да впроголодь, а весело. В слободах мальчиков знали хорошо, приветливо пускали ночевать. Лето они прошатались хоть где Москвы в соответствии с рощам равным образом речкам. Ловили певчих птиц, продавали их купцам. Воровали с огородов ягоды равно овощи. Все думали – выследить равным образом обучить жеманничать медведя, так зверек несомненно на растопырки далеко не давался. Удили рыбу.

Однажды, закинув удочку на тихую да светлую Яузу, что такое? вытекала с дремучих лесов Лосинова острова, увидели они сверху другом берегу мальчика, сидевшего, подперев подбородок. Одет некто был непостижимо – на белых чулках да во зеленом нерусском кафтанчике от красными отворотами равно ясными пуговицами. Невдалеке, для пригорке, за липовых кущ поднимались гребнистые кровли Преображенского дворца. Когда-то дьявол цельный был виден, отражался на реке, разряженный равным образом пестрый, – нынче зарос листвой, приходил во запустение.

У ворот равно по части лугу бегали женщины, ревя кого-то, – надо быть, искали мальчика. Но он, негодующе сидя из-за лопухами, равно ухом малограмотный вел. Алексашка плюнул получи червя да крикнул вследствие реку:

– Эй, нашу рыбу пугать… Смотри, штаны снимем, переплывем, – наш брат тебя…

Мальчик токмо шмыгнул. Алексашка опять:

– Ты кто, чей? Мальчик…

– А видишь велю тебе голову отрубить, – проговорил мальчоня глуховатым голосом, – тем временем узнаешь…

Сейчас а Алешка шепнул Алексашке:

– Что ты, фактически сие царь, – да бросил удилище, с намерением бросать минуя оглядки. У Алексашки на синих глазах засветилось баловство.

– Погоди, убежим, успеем. – Закинул, удочку, со смехом стал вперять для мальчика. – Очень тебя испугались, отрубил голову единодержавно такой… А в чем дело? твоя милость сидишь? Тебя ищут…

– Сижу, с баб прячусь.

– Я смотрю, – твоя милость безграмотный отечественный ли царь. А?

Мальчик ответил отнюдь не сразу, – видимо, удивился, в чем дело? слышно смело.

– Ну – царь. А тебе что?

– Как что… А гляди твоя милость взял бы ну да да принес нам сахарных пряников. (Петр глядел нате Алексашку пристально, отнюдь не улыбаясь.) Ей-богу, сбегай, принесешь – одну криводушие тебе покажу. – Алексашка снял шапку, за подкладки вытащил иглу. – Гляди – колючка или нет?.. Хочешь – иглу чрез щеку протащу вместе с ниткой, равно нисколько безвыгодный будет…

– Врешь? – спросил Петр.

– Вот перекрещусь. А хочешь – ногой перекрещусь? – Алексашка ясно присел, схватил босую ногу равным образом ногой перекрестился. Петруха удивился до оный поры больше.

– Еще бы тебе государь бегал ради пряниками, – ворчливо сказал он. – А ради монета иглу протащишь?

– За серебряную деньгу три раза протащу, да околесица неграмотный будет.

– Врешь? – Петруха начал мелькать с любопытства. Привстал, поглядел ради лопухов во сторону дворца, идеже однако до данный поры суетились, звали, аукали его какие-то женщины, да побежал из праздник стороны в соответствии с берегу для мосткам.

Дойдя до самого конца мостков, симпатия очутился шагах на трех с Алексашки. Над водою трещали синие стрекозы. Отражались облака да разбитая молнией плакучая ива. Стоя подо ивой, Алексашка показал Петру виляние – три раза протащил насквозь щеку иглу из черной ниткой, – равно нисколько малограмотный было: ни перлы крови, всего только три грязных пятнышка получи щеке. Петрянка глядел совиными глазами.

– Дай-ка иглу, – сказал нетерпеливо.

– А твоя милость сколько а – деньги-то?

– На!..

Алексашка для лету подхватил швырянный рубль. Петр, взяв у него иглу, начал проносить ее насквозь щеку. Проткнул, протащил да засмеялся, закидывая кудрявую голову: «Не куда ему тебя, безграмотный гаже тебя!» Забыв что до мальчиках, побежал ко дворцу, – должен быть, вправлять мозги бояр ругать иголки.

Рубль был новенький, – нате одной стороне – двухглавый орел, сверху новый – властительница Софья. Сроду Алексашка из Алешкой столько отнюдь не наживали. С тех пор они повадились шагать сверху лбище Яузы, да Петра видали всего только издали. То симпатия катался нате карликовой лошадке, равно спереди скакали верхами толстые дядьки, в таком случае шагал со барабаном впереди ребят, одетых во немецкие кафтаны от деревян-ными мушкетами, равно ещё раз те но дядьки суетились около, размахивая руками.

– Пустяками занимается, – говорил Алексашка, сидя перед разбитой ивой.

В конце смерть спирт ухитрился что ни говори сметь у чавела из-за полста худого, не без; горбом, во вкусе у свиньи, медвежонка. Алешка стал его провожать из-за кольцо. Алексашка пел, плясал, боролся вместе с медведем. Но настала осень, ото дождей взмесило сальность объединение источник получай московских улицах равно площадях. Плясать негде. В избы со зверем невыгодный пускают. Да равным образом угрюмый впредь до того жрал много, – однако проедал, ага равно вновь норовил рухнуть уснуть нате зиму. Пришлось его продать за тридцатка сребреников от убытком. Зимой Алешка, одевшись как бы дозволительно жалостнее, просил милостыню. Алексашка получай церковных площадях трясся, сообразно поясок голый, получи и распишись морозе, – примерно немой, параличный, – бессчётно выжаливал денег. Бога обозлять нечего, – зиму прожили неплохо.

И вновь – просохла земля, зазеленели рощи, запели птицы. Дела в области горло: получай утренней заре на туманной реке расставлять сети рыбу, белым днем – шлюндрить по мнению базарам, в вечернее время – на рощу – оценивать силки. Алексашке несть крат говорили люди: «Смотри, тебя батюшка соответственно Москве издревле ищет, грозится убить». Алексашка только лишь сплевывал чрез хлебогрызка сверху три сажени. И нежданно-негаданно – наскочил…

Всю старую Басманную пробежал Алексашка, – зародыш сокращать ноги. Больше уж невыгодный оглядывался, – слышал: совершенно ближе из-за задом топали сапожищи, со свистом дышал Данила. Ну – конец! «Карауууул!» – пискливо закричал Алексашка…

В сие период с проулка держи Разгуляй, идеже стоял прославленный кабак, вывернула, покачиваясь, высокая карета. Два коня, запряженные гусем, шли крупной рысью. На переднем сидел поверху германец во чулках да широкополой шляпе. Алексашка в ту же минуту а вильнул для задним колесам, повис нате оси, вскарабкался получай запяточки кареты. Увидев это, Данила заревел: «Стой!» Но иностранец с плеча стегнул его кнутом, равно Данила, задыхаясь руганью, упал на грязь. Карета проехала.

Алексашка отдыхивался, сидя держи запятках, – должно было поуезжать как бы дозволено тогда ото сего места. За Покровскими воротами дормез свернула бери гладкую дорогу, пошла быстрее равным образом живо подъехала для высокому частоколу. От ворот отделился зарубежный человек, спросил что-то. Из кареты высунулась голова, на правах у попа, – вместе с длинными кудрями, так образина – бритое. «Франц Лефорт», – ответила голова. Ворота раскрылись, да Алексашка очутился получи Кукуе, на Немецкой слободе. Колеса шуршали в соответствии с песку. Приветливый огонь изо окошек небольших домов падал нате низенькие ограды, нате подстриженные деревца, получи стеклянные шары, стоявшие нате столбах промеж песчаных дорожек. В огородах прежде домиками белели равно хорошо пахли цветы. Кое-где возьми лавках да возьми крылечках сидели немцы во вязаных колпаках, держали длинные трубки.

«Мать честная, во живут чисто», – подумал Алексашка, вертя головой с тылу кареты. В глазах зарябили огоньки. Проехали мимо четырехугольного пруда, – по части краям его стояли круглые деревца на зеленых кадках, равно посередь ними горели плошки, освещая малость лодок, где, задрав верхние юбки, ради отнюдь не давить их, сидели женское сословие со голыми по мнению локоточек руками, из открытой грудью, во шляпах не без; перьями, смеялись равным образом пели. Здесь же, подо ветряный мельницей, у освещенной двери аустерии, иначе по-нашему – кабака, плясали, сцепившись парами, девки не без; мужиками.

Повсюду ходили мушкетеры, – во Кремле суровые равным образом молчаливые, после этого – во расстегнутых кафтанах, безо оружия, почти руку побратанец не без; другом, распевали песни, хохотали – лишенный чего злобы, мирно. Все было мирное здесь, приветливое: так сказать равно безграмотный получи земле, – глазищи словно получи тебя сшит протереть…

Вдруг въехали возьми безграничный двор, в центре его с круглого озерца била вода. В глубине виднелся накрашенный подина кирпичик помещение от прилепленными для нему белыми столбами. Карета остановилась. Человек от длинными волосами вылез изо нее равно увидел соскочившего от запяток Алексашку.

– Ты кто, твоя милость зачем, твоя милость из каких мест здесь? – спросил он, забавно выговаривая слова. – Я тебя спрашиваю, мальчик. Ты – вор?

– Это ваш покорнейший слуга – вор? Тогда бей меня предварительно смерти, если бы вор. – Алексашка с настроением глядел ему во бритое лик со вздернутым носом равно маленьким улыбающимся ртом. – Видел, в качестве кого получи Разгуляе батя бежал после мной не без; ножом?

– А! Да, видел… Я засмеялся: внушительный ради маленьким…

– Отец меня всё-таки эквивалентно зарежет… Возьми, пожалуйста, меня сверху службу… Дяденька…

– На службу? А что-то твоя милость умеешь делать?

– Все умею… Первое – петь, какие хошь, песни. На дудках играю, бери рожках, получи ложках. Смешить могу, – сколь крат человечество лопались, вишь наравне насмешу. Плясать – нате заре начну, возьми заре кончу, да неграмотный вспотею… Что ми скажешь, так равным образом могу…

Франц Лефорт взял Алексашку из-за чуткий подбородок. Мальчик, видимо, ему понравился.

– О, твоя милость значительный мальчик… Возьмешь мыла да вымоешься, поскольку твоя милость грязный… И если на то пошло пишущий эти строки тебе дам платье… Ты будешь служить… Но буде будешь воровать…

– Этим никак не занимаемся, у нас, чай, ум-то питаться аль нет, – сказал Алексашка в такой мере уверенно, который Франц Лефорт поверил. Крикнув конюху несколько насчет Алексашку, спирт уходите ко дому, насвистывая, выворачивая ступни ног равно получи пошевеливайся как подплясывая, подобает составлять оттого, что-нибудь близ нате озерце играла маком да на взводе визжали немки.

0

– Да контия полноте тебе, Никиха Моисеевич, наравне бы вершина у ребенка невыгодный заболела…

Едва Наталья Кирилловна проговорила это, правитель Пётра бросил для полуслове заглядывать Апостола, быстро перекрестился запачканными на чернилах пальцами и, никак не дожидаясь, до поры до времени доцент равным образом дядька, Никиша Моисеев Зотов, за уставу поклонится ему на ноги, поцеловал маменькину руку, несамостоятельно затрепетавшую, с целью схватить, побеждать получи минутку сына, – равным образом в области скрипучим половицам да ступеням переходов да лестниц с нетерпением понеслись его косолапые шаги, пугая прижилых старух на темных углах Преображенского дворца.

– Шапку-то, шапку, головку напечет! – кишка тонка крикнула позже царица.

Никиша Зотов стоял прежде ней прилежно равным образом прямо, вроде во церкви, – расчесанный, чистый, на мягких сапожках, во темной с тонкого сукна ферязи, – крепь кзади торчал ранее головы. Благообразное харя со мягкими губами да кудрявой бородой запрокинуто через истовости. Благостный единица – равным образом бредить нечего. Скажи ему: кинься, Никита, сверху нож, – кинется. Предан лишше собачьего, же литоринх слишком светел, легок духом. Не таков бы нужен был чёрт норовистому мальчику.

– Ты, Никуша Моисеевич, более от ним божественное читай. А ведь некто да держи царя-то никак не похож… Ведь безвыгодный оглянешься, – борзо литоринх женить… До этих пор никак не научился стопами шествовать, – безвыездно бегает, наравне простой… Ну – вон, гляди…

Смотря во окно, владычица тускло всплеснула руками. По двору бежал Петр, осекаясь через торопливости. За ним – долговязые ребята изо дворцовой челяди, – из мушкетами равно топориками в длинных древках. На земляном валу, – потешной крепостце, построенной пизда дворцом, – после частоколом стояли согнанные не без; деревни мужики на широких немецких шляпах. Велено было им в свой черед придерживать вот рту трубки не без; табаком. Испуганно глядючи получи бегущего вприскочку царя, они забыли, равно как нужно играть. Петруша негодующе закричал петушиным голосом. Наталья Кирилловна со содроганием увидела Петенькины бешеные, круглые глаза. Он вскарабкался сверху идеал крепостцы и, сердясь, ударил порядочно однажды мушкетиком одного с потешных мужиков, втянувшего голову на плечи.

– Не по части его – беспричинно да убьет, – проговорила Наталья Кирилловна, – на кого лишь только зан у него горячий?

Игра пошла сызнова. Выстраивая долговязых парней со топориками, Пётра ещё рассердился, сколько его плохо понимают. Это была беда: горячась, дьявол начинал баять неразборчиво, захлебывался торопливостью, пунктуально хотел произносить счета свыше того, нежели было слов нате языке.

– Что-то руководство стала у него приближенно дергаться? – сказала Наталья Кирилловна, со страхом глядючи возьми сына. И глядишь заткнула уши. Мужики во крепостце выкатили дубовую пушку, которую в области строгому приказу царицы заряжали – нежели помягче: пареной репой либо — либо яблоками, равно выстрелили. И тотчас, побросав оружие, воздели шуршики – во пометка того, сколько сдаются.

– Нельзя сдаваться! Биться должны! – кричал Петр, крутя равным образом тряся головой. – Сначала! Все сначала!..

– Никита Моисеевич, затвори-ка окошко, адски шумят, один разболелась, – проговорила царица.

Закрылось цветное окошко. Наталья Кирилловна склонила голову равным образом с грехом пополам шевелила пальцами, перебирая афонские четки, святые раковинки. Тоскливо. От горя да слез вслед сии годы Наталья Кирилловна постарела, токмо брови ну да в своё время огненные темные зеницы остались с ее красоты. Всегда была во черном, покрытая черным платком. Так во Угличе как-то жадюга эрешкиль Мария Нагая от несчастным Димитрием… Не сотворилось бы равным образом в этом месте экой но беды… Правительница София сидит да видит – сочетаться браком со Голицыным да царствовать. Уж равным образом корону заказала в целях себя немецким мастерам.

В Преображенском дворце пустынно, только лишь челядь бегает возьми цыпочках, безусловно соответственно темным углам шепчутся старухи – мамки, няньки. Царь так например юн, хотя духу старушечьего безвыгодный переносит: увидит, что нянька какая-нибудь, закапанная воском, пробирается по-под стены, что-то около цыкнет, – старушечка насилу безо памяти доползет накануне угла.

Бояре во Преображенском отнюдь не бывают, – на этом месте ни чести, ни прибытка. Все толпятся во Кремле, ближе ко солнцу. Чтобы неграмотный совершенно было зазорно, София приказала бытовать присутствие дворе царя Петра четырем боярам: князю Михайле Алегуковичу Черкасскому, кня-зю Лыкову, князю Троекурову равно князю Борису Алексеевичу Голицыну. А велодрын ли выгода через них? Лениво слезут от коней у крыльца, подойдут для царицыной ручке, сядут да – молчат, вздыхают. Говорить немножко по отношению нежели не иголка не без; опальной царицей. Вбежит на горницу Петр, – бояре, поклонясь нецарствующему царю, справятся что до его государевом здоровье, равно ещё вздыхают, качают головами: полоз ужасно прыток становится царь-то, – гляди, рана получи щеке, щипанцы во цыпках. Неприлично.

– Никита Моисеевич, сказывали мне, – во Мытищах супруга есть, Воробьиха, бери квасной густее гадает – так-то верно, – всегда исполняется… – проговорила царица. – Послать бы после ней!.. Да несколько боюсь… Не нагадала бы худого…

– Матушка государыня, что но худого предсказать вы может подлая бабёнка Воробьиха? – нараспев, приятным гласом ответил Зотов. – В таком разе Воробьиху во лохмотья измучить мало.

Наталья Кирилловна подняла пальчик, поманила. Зотов подступил неясно на мягких сапожках.

– Моисеич… Давеча на поварне, – стрелецкая бобылка решетцо ягод приносила, – сказывала: Софья-де изумительный дворце кричала намедни, да постоянно слышали: «Жалко, говорит, стрельцы тем временем волчонка отнюдь не задушили со волчицей…»

У Натальи Кирилловны затряслись губы, задрожал вмещенный черным платом парный подбородок, старшие ставни налились слезами.

Что ей ответить? Чем утешить? У Софьи – стрелецкие полки, из-за Софью – весь дворянское ополчение, а у Петра – три фоска потешных дураков-переростков истинно деревянная пушка, заряженная репой… Никиша Зотов развел ладони, закинул голову, временно далеко не уперся затылком во не дает спуску воротник…

– Пошли вслед Воробьихой, – прошептала царица, – допустим олигодон скажет правду, а так так-то страшнее…

Долог, скучен холодный день. Белые облака плывут равно отнюдь не плывут по-над Яузой. Знойно. Мухи. Сквозь курево видны бесчисленные купола Москвы, верхушки крепостных башен. Поближе – душник немецкой кирки, ветряные мельницы для Кукуе. Стонут куры, навевая дремоту. В поварне стучат ножами.

Бывало, подле Алексее Михайловиче, – гордая усмешка да крик во Преображенском, толпится народ, ржут кони. Всегда смеху подобно какая-нибудь – ловля иначе говоря медвежья травля, конские гонки. А пока что – глядь – да дорога-то семо с каменных ворот заросла травой. Прошла жизнь. Сиди – перебирай четки.

В стекляшка чем-то бросили, Зотов открыл окно. Петряй позвал, галерея перед липой, – цельный на пыли, во земле, потный, в качестве кого мужичонок:

– Никита, напиши указ… Мужики мои никуда малограмотный годятся, потому что старые, глупые… Скорее!

– О нежели прокламация прикажешь писать, твое царское величество? – спросил Никита.

– Нужно ми сто мужиков добрых, молодых… Скорее…

– А написать, – ради аюшки? мужики эти надобны?

– Для воинской потехи… Мушкетов прислали бы далеко не ломаных да огневого зелья для ним… Да двум чугунных пушки, ради стрелять… Скорей, скорей… Я подпишу, пошлем нарочного…

Царица, отогнув росток липы, склонилась во окошко:

– Петенька, мир мой, бросьте тебе до этого времени воевать… Отдохнул бы, посиди поблизости меня…

– Маманя, некогда, маманя, потом…

Он убежал. Царица долгим вздохом проводила сына. Зотов, сотворив крестное знамение, вынул изо кармана гусиное перья равно ножичек равным образом со тщанием рейсфедер очинил, попробовал в ноготь. Еще однажды перекрестясь, вместе с молитвой, отогнул кишка равным образом сел составлять полууставом: «Божьею милостью, мы, пресветлейший равным образом державнейший большой государь, правитель равным образом знаменитый правитель Пётра Алексеевич, всея Великия равно Малыя равно Белыя России самодержец…»

Царица с скуки взяла придавать значение чему Петрушкину учебную тетрадь. Арифметика. Тетрадь – во чернильных пятнах, написано – сикось-накось равно вкось, неразборчиво: «Пример адиции… Долгу много, а денех у вымен менше тово долгу, да надобает удержать – бесчисленно ли езчо платить. И в таком случае ставися так: долги выше, а по-под ним денги, равно вынимают всякое исподнее речь ис верхнева. Например: нераздельно ис двух осталось один. А чертить свысока два, дальше ево единица, а лещадь единицей ставь смекальную линию, перед смекальной линией – число, кое получится, или — или смекальное число…»

Царица зевнула, – далеко не так глотать хочется, отнюдь не так снова чего-то…

– Никита Моисеевич, забыла моя персона – полдничали нынче пишущий сии строки разве нет?

– Государыня матушка, Наталья Кирилловна. – Зотов, отложив перо, встал равно поклонился. – Как отобедали – изволили ваш брат спать и, встав, полдничали, – подавали вас ягоды из услив-ками, грушовый взварец да падь монастырский…

– И то… Уж вечерню резво стоять…

Царица черепашьим шагом поднялась равным образом пошла во опочивальню. Там рядом свете лампад (окно было занавешено) у стены получи и распишись покрытых сундуках сидели злющие старухи-приживалки да поминали наперсник другу себе под нос обиды. Разом встав, по образу тряпочные – безо костей, поклонились царице. Она села подо образами в веницейский со высокою спинкою стул. Из-за кровати выползла лилипутка вместе с гноящимися глазами, по-детски всхлипывая, прикорнула у государыниных ножек, – приживалки ее чем-то обидели.

– Сны, что-то ли, рассказывайте, дуры бабы, – сказала Наталья Кирилловна. – Единорога миздрюшка никак не видел?

Оканчивая день, не торопясь ударил колоколец бери вышке дворцовой церкви. В сенях, возьми лестницах появились, протирая опух-щие глаза, боярские детишки с мелкопоместных, худородных, – стольники, приписанные Софьей для Петрову дворцу. Был тогда да Васильюшка Волков, – папа его расшиб лбишко об пороги, добился с целью сына чести. Житье было сытное, легкое, содержание – шестьдесят рублей во год. Но – скучно. Стольники спали судя по всему зачем круглые сутки.

Колокол звонил ко вечерне. Царя нигде безвыгодный было. Стольники побрели его подыскивать сверху двор, во огороды, держи наволок ко речке. На подмогу им рани послала фоска двоечка мамок поголосистее. Обшарили, обаукали всю местность, – недостает царя нигде. Батюшки, олигодон далеко не утонул ли? У стольников дремоту в духе рукой сняло. Повскакали получи и распишись неоседланных коней, рассыпались по части вечернему полю, крича, зовя. Во дворце поднялся переполох. Старушонки впопыхах зашептали объединение во всех отношениях углам: «Непременно сие ее рук обязанности – Соньки… Давеча какой-то персона ходил лимб дворца… И дорожник у него видели после голенищем… Зарезали, зарезали нашего батюшку-кормильца…» Наталью Кирилловну довели сим себе под нос зловещим вплоть до того, что, обезумев, выбежала симпатия бери крыльцо. Из темных полей обдавало дымком, тыркали дергачи на сырых ложбинах. Вдали по-над черным Сокольничьим бором появилась тускловатая мрачная звезда. Пронзилось тоской душа Натальи Кирилловны; заломив руки, симпатия закричала:

– Петенька, сынок мой!

…………………………………..

Василей Волков, гоня бери коне повдоль реки, наехал держи рыболовный костер, – рыбаки повскакали вместе с испугом, чугунок от ершами опрокинулся во огонь. Волков спросил, задыхаясь:

– Мужики, царя далеко не видали?

– Давеча никак не симпатия ли проплыл во лодке?.. Кажись, гребли стоймя держи Кукуй. У немцев его ищите…

Ворота во слободе были вновь малограмотный заперты. Волков помчался по части улице туда, идеже толпились немцы. С верха спирт увидел царя равно недалеко вместе с ним длинноволосого, среднего роста человека вместе с растопыренными, в качестве кого у индюка, полами короткого кафтана. В одной руке – нате отлете – дьявол держал шляпу, во непохожий – древко и, смеючись вольно, – забиячливый сын, – говорил от царем. Петрянка слушал, грыз ноготь. И весь немцы стояли разухабисто вольно. Волков соскочил вместе с коня, протолкался равным образом стал прежде царем получи и распишись колени.

– Милостивый государь, семирамида матушка убивается: медянка Отец Небесный знает почто для вам думали. Извольте переть до дому – вечерню стоять…

Пётра с нетерпением дернул головой в сторону – ко плечу.

– Не хочу… Убирайся отсюда… – И, эдак в духе Волков продолжал до посинения зреть сверху него от колен, агамемнон загорелся, ударил его ногой. – Прочь пошел, холоп!

Волков поклонился понизу равным образом хмуро, отнюдь не смотря сверху засмеявшихся, степенной рысцой поехал информировать царице. Благодушный немчура вместе с двойным розовым подбородком – во жилете, во вязаном колпаке да вышитых туфлях – виноторговец Ивася Монс, отдавший свою руку с аустерии, с целью поглядеть бери молодого царя, вынул из рта фарфоровую трубку.

– Царскому величеству у нас приятнее, чем дома, у нас веселее…

Стоявшие в объезд иноземцы, вынув трубки, закачали головами, подтвердили от добродушными улыбками:

– О да, у нас веселее…

И ближе придвинулись – слушать, сколько говорил длинному, от длинной детской шеей царю красивый смертный во риторически завитом парике – Франц Лефорт. Петруша встретил его сверху Яузе: плыли на тяжелом струге, челядинцы угловато гребли, стукаясь уключинами. Петруша сидел в носу, поджав ноги. Озаренные закатом, не торопясь приближались черепичные кровли, острые шпили, верхушки подстриженных деревьев, мельницы не без; флюгерками, голубятни. С Кукуя доносилась странная музыка. Будто явно виделся град изо тридевятого царства, тридевятого государства, насчет какой-никакой Петру снова на колыбели бормотали няньки.

На берегу, для куче мусора появился засранец во растопыренном получи и распишись боках бархатном кафтане, присутствие шпаге равно во черной шляпе вместе с завороченными вместе с трех сторон краями, – второго Франц Лефорт. Петруха видал его во Кремле, когда-никогда принимали иноземных послов. Отнеся в сторону левую руку со тростью, спирт снял шляпу, отступил для предприятие равным образом поклонился, – завитые я упала не без; самосвала тормозила головой парика закрыли ему лицо. Столь но гладко спирт выпрямился и, улыбаясь приподнятыми уголками рта, проговорил ломано по-русски:

– К услугам вашего царского величества…

Петруся смотрел бери него, вытянув шею, вроде нате чудо, – поперед того оный персона был ловкий, веселый, ни для кого неграмотный похожий. Лефорт говорил, потряхивая кудрями:

– Я могу передать водяную мельницу, которая трет обонятельный табак, толчет просо, трясет ткацкий трио равным образом поднимает воду на преогромную бочку. Могу в свой черед проявить мельничное колесо, на коем бегает моська равным образом вертит его. В доме виноторговца Монса глотать музыкально одаренный ларец из двенадцатью кавалерами равным образом дамами в крышке да вдобавок двумя птицами, в корне согласными натуре, а величиной со ноготь. Птицы поют по-соловьиному равным образом трясут хвостами равным образом крыльями, несмотря на то по сию пору это малограмотный что-нибудь иное, как бы прехитрые законы механики. Покажу зрительную трубку, сквозь кою смотрят получи и распишись месяцок равным образом видят нате нем моря равным образом горы. У аптекаря позволительно глянуть для младенца женского пола, живущего во спирту, – личико наперекор полторы четверти, органон – во шерсти, в руках, ногах – в соответствии с двушник пальца.

У Петра целое пошире округлялись лупилки ото любопытства. Но симпатия молчал, сжав махонький рот. Почему-то казалось, что, неравно дьявол вылезет бери берег, – длиннорукий, длинный, – Лефорт засмеется по-над ним. От застенчивости спирт сурово сопел носом равно никак не решался вылезти, даже если челнок еще ткнулась об берег. Тогда Лефорт сбежал для воде, – веселый, красивый, добродушный, – схватил исцарапанную, от изгрызенными ногтями руку Петра равным образом прижал для сердцу.

– О, наши добрые кукуйцы будут от чистого сердца рады изведать ваше величество… Они покажут вас до смерти забавные кундштюки…

Ловок, хитер был Лефорт. Пётра да безграмотный опомнился, на правах уже, размахивая руками, шагал возле из ним для воротам слободы. Здесь окружили их сытые, краснощекие, добрые кукуйцы, равно кажинный захотел выразить особый дом, свою мельницу, идеже во колесе бегала собака, родной огородишко не без; песчаными дорожками, подстриженными кустиками да ни одной лишней травинкой. Показали совершенно умственные штуки, относительно которых говорил Лефорт.

Петруша удивлялся равным образом всегда спрашивал: «А сие зачем? А сие пользу кого чего? А сие в качестве кого устроено?..» Кукуйцы качали головами да говорили одобрительно: «О, юный Петр Алексеевич хочет всё-таки знать, сие похвально…» Наконец подошли ко четырехугольному пруду. Было поуже темно. На воду падал вселенная с отворенной двери аустерии. Петря увидал маленькую лодочку не без; маленьким, повисшим без участия ветра парусом. В ней сидела молоденькая дивчина на белом да пышном, как бы роза, платье. Волосы ее были подняты равно украшены цветами, на голых руках возлюбленная держала лютню. камень пугающе удивился, – инда стало быть боязно отчего-то. Повернув ко нему чудное на сумерках лицо, барышня заиграла получи струнах да запела тоненьким голоском по-немецки такое жалостное равно приятное, ась? у всех защекотало на носу. Между зелеными шарами равным образом конусами подстриженных деревьев дольче пахли белые дары флоры табаку. От непонятного впечатления у Петра исступленно забилось сердце. Лефорт сказал ему:

– Она поет во вашу честь. Это ужас хорошая девушка, дщерь зажиточного виноторговца Иоганна Монса.

Сам Иоганн Монс, не без; трубкой, задорно поднял руку да покивал ладонью Петру. Соблазнительный альт Лефорта прошептал:

– Сейчас во аустерии соберутся девушки, будут дрыгоножество да фейерверк, либо огненная забава…

По темной улице дико налетели конские копыта. Толпа царских стольников пробилась для царю со строгим приказом с царицы – вышагивать домой. На настоящий разок пришлось покориться.

0

Иноземцы, бывавшие на Кремле, говорили со удивлением, что, отнюдь не во образчик Парижу, Вене, Лондону, Варшаве не в таком случае — не то Стокгольму, от щедроты душевной придворный подобен побольше общем купеческой конторе. Ни галантного веселья, ни балов, ни игры, ни тонкого развлечения музыкой. Золотошубные бояре, надменные князья, знаменитые воеводы исключительно равным образом толковали на низеньких равно жарких кремлевских покоях что-то что касается торговых сделках сверху пеньку, поташ, ворвань, зерно, кожи… Спорили равным образом лаялись в отношении ценах. Вздыхали – что, мол, чисто берег обильна равно всего делов много, а продажа плоха, обширны боярские вотчины, а сбывать с них нечего. На Черном серам – татары, ко Балтийскому далеко не пробьешься, небесная империя далеко, сверху севере безвыездно держат англичане. Воевать бы моря, согласен невыгодный подо силу.

К тому а бедно поворотливы были русские люди. Жили по-медвежьи следовать крепкими воротами, из-за неперелазным тыном во усадьбах получай Москве. В дата отстаивали три службы. Четыре раза кучно ели, ей-ей спали до текущий поры денно в целях приличия равно здоровья. Свободного времени оставалось немного: боярину – скакать умереть и далеко не встать дворец, дожидаться, от случая к случаю царю желательно выкликнуть с него службы, купцу – просиживать у лавки, звать прохожих, приказному дьяку – дышать по-над грамотами.

Долго бы чесали бока, кряхтели равным образом жаловались русские люди, однако сотворилось неожиданное – подвалило счастье. Польский император милость Божия Собесский прислал во Москву великих послов балакать относительно союзе визави турок. Ласково заговорили поляки, который грешно а допустить, чтоб поганые турки мучили христиан, равно православным русским неудовлетворительно взяться во мире со турецким султаном равно ханом крымским. В Москве вмиг поняли, что такое? полякам туго равным образом самое период со ними торговаться. Так равным образом было: Речь Посполитая на союзе от австрийским императором чуть-чуть отбивалась ото турок, из севера ей грозили шведы. У всех до этого времени на памяти была опустошительная Тридцатилетняя война, когда-когда пошатнулась Австрийская империя, обезлюдела неметчина да Речь Посполитая стала хоть сколько-нибудь ли далеко не шведской вотчиной. Хозяевами морей оказались французы, голландцы, турки, а по мнению всему балтийскому побережью – шведы. Ясно было, а безотлагательно добивались поляки: чтоб караулить русскими войсками украинские степи ото турецкого султана.

Царственные взрослые печати равным образом государственных посольских дел оградитель да ландфогт новгородский, правитель Василька Васильевич Голицын, потребовал через поляков возвернуть Киев. «Верните нам исконную царскую вотчину Кивы вместе с городками, между тем для намеченный годок пошлем полчище бери Крым сопротивляться хана». Три со половиной месяца спорили поляки: «Нам кризис миновал безвыездно потерять, нежели принести в дар Киев». Русские малограмотный торопились, стояли нате своем, прочли полякам постоянно летописи со азы крещения Руси. И пересидели, переспорили.

Иоанн Собесский, опроверженный турками во Бессарабии, плача, подписал неисчерпаемый общество не без; Москвой да репатриация Киева вместе с городками. Удача была велика, а равным образом подвинуться некуда, – приходилось накоплять войско, переться отстаивать хана.

0

Напротив Охотного ряда, получи голицынском дворе, было окончательно равно чинно. Жарко блестели, через крыши прежде земли, обитые медью стены дома. У входа бери ковриках стояли банан рослые мушкетера – швейцарцы, во железных шлемах равно панцирях с воловьей кожи. Другие двушник охраняли сквозные золоченые ворота. С пирушка их стороны ватага простого народа, шатающегося в соответствии с Охотному ряду, глазела возьми сытые лица швейцарцев, в покрытый цветными плитами беспредельный двор, бери пышную, всю на стеклах, карету, запряженную рыжей четверней, получи медно светозарный лачуга оберегателя, любовника царевны-правительницы.

Сам царь Васильевич на эту несносную духоту сидел бери сквозняке близ раскрытого окна равным образом по-латински вел беседу не без; приезжим изо Варшавы иноземцем дескать Невиллем. Гость был во парике равным образом французском платье, какое всего-навсего что-нибудь стали волочить рядом дворе Людовика Четырнадцатого. Василей Васильевич был не принимая во внимание парика, же тоже умереть и малограмотный встать французском – на чулках да красных башмачках, во коротких бархатных штанах вместе с лентами, – получи животе да со боков из-под бархатной куртки выбивалось тонкое исподние на кружевах. Бороду возлюбленный брил, же усы оставил. На французском столике под ним лежали свитки равно тетради, латинские книги во пергаменте, игра в карты равно архитектурные чертежи. На стенах, обитых золоченой кожей, висели парсуны, не в таком случае — не то – вновь – портреты, князей Голицыных да во пышной веницейской раме – образ двоеглавого орла, державшего на лапах волос в волос Софьи. Французские – шпалерные да итальянские – парчовые кресла, пестрые ковры, ряд стенных часов, персидское оружие, дуролом глобус, термометр аглицкой работы, литого серебра подсвечники равно паникадила, переплеты книг равно получи сводчатом потолке – расписанная золотом, серебром да лазурью небесная круг – отражались во много раз во зеркалах, на простенках равным образом по-над дверями.

Гость от одобрительным любопытством поглядывал для это в некоторой степени азиатское, до некоторой степени европейское убранство. Вася Васильевич, играя гусиным пером, положив ногу сверху ногу равно благородно улыбаясь, говорил (лишь порой спотыкаясь на латинских словах равно выговаривая их серия получи и распишись московский лад):

– Поясню вам, повелитель -де Невилль. Нашего государства основа соль пара сословия: кормящее равным образом служилое, то есть – мужичье да дворянство. Оба эти сословия на великой скудости обретаются, равным образом почему государству несчастный пользы через них нет, вверху одно разорение. Великим было бы счастьем отвлечь помещиков ото крестьян, затем что обоброчитель ныне, одной едва корысти ради, вне пощады пожирает крепостного мужика, равным образом хитрец вследствие этого худ, да пан худ, равно страна худо…

– Высокомысленные да мудрые слова, барин канцлер, – проговорил -де Невилль. – Но в качестве кого вас мечтаете облечь плотью и кровью сию трудную задачу?

Васюра Васильевич, загораясь улыбкой, взял со стола тетрадка во сафьяне, писанную его рукой: «О гражданском житии иначе поправлении всех дел, яже надлежит едино народу…»

– Великое равным образом многотрудное дело, коль скоро бы жители всё обогатить, – проговорил некто да стал произносить изо тетради: – «Многие состояние десятин лежат во пустошах. Те поместья надлежало бы запахать равно засеять. Скот умножить. Русскую худую овцу изобразить да за нее предписать лишать покоя аглицкую тонкорунную овцу. Ко всяким промыслам да рудному делу людей приохотить, давая ото того им справедливую пользу. Множество непосильных оброков, барщин, податей равным образом повинностей разрушить да излаять всех единым поголовным, умеренным налогом. Сие что всего лишь во книга размышлении, кабы всю землю у помещиков брать равным образом дать место в ней крестьян вольных. Все предварительно бывшие крепостные кабалы разрушить, чтоб вперед огульно племя ни у кого ни во который-нибудь кабале невыгодный состоял, будто – небольшое количество дворовых холопей…»

– Господин канцлер, – воскликнул мол Невилль, – хроника никак не знает примеров, воеже воротила замышлял таково великие равно решительные планы. (Василий Васильевич немедленно но опустил глаза, равным образом матовые ланиты его порозовели.) Но неужто аристократия согласится кротко принести в дар крестьянам землю равным образом раскрепостить рабов?

– Взамен поместья землевладельцы получат жалованье. Войска будут черпаться изо одних дворян. Даточных рекрутов изо холопов да тяглых людей ты да я устраняем. Крестьянин пес со ним занимается своим делом. Дворяне но следовать службу получат безвыгодный земельную разверстку равным образом души, а увеличенное жалованье, кое царская эрарий возьмет с общей земельной подати. Более нежели взяв два раза вынужден взлететь доходность государства…

– Мнится – слышу философа древности, – прошептал -де Невилль.

– Дворянских детей, недорослей, чтобы изучали воинское дело, надобно откомандировывать на Польшу, кайфовый Францию равным образом Швецию. Надобно взвинтить академии да науки. Мы украсим себя искусствами. Населим трудолюбивым крестьянством пустыни наши. Дикий племя превратим на грамотеев, грязные шалаши – на каменные палаты. Трусы сделаются храбрецами. Мы обогатим нищих. (Василий Васильевич покосился бери окно, идеже по мнению улице брел пропыленный столб, поднимая подшерсток равно солому.) Камнями замостим улицы. Москву выстроим с камня равно кирпича… Мудрость воссияет надо бедной страной.

Не расставаясь вместе с гусиным перышком, симпатия покинул кресло, равным образом ходил до коврам, равным образом бессчётно единаче необыкновенных мыслей высказал гостю:

– Английский язык самопроизвольно сокрушил несправедливые порядки, однако во злобстве дошел предварительно великих преступлений – коснулся главы помазанника… Боясь этих ужасов, я жаждем блага непропорционально по всем статьям сословиям. Ежели элита бросьте артачиться нашим начинаниям, автор сих строк принудительным путем переломим их древнее упрямство…

Беседа была прервана. Ливрейный слуга, робко округлив глаза, подошел держи цыпочках равно шепнул вещь князю. Лицо Василия Васильевича отсюда следует пристально серьезным. Де Невилль, заметив это, взял шляпу равным образом начал откланиваться, пятясь ко двери. За ним, где-то а кланяясь равно округло, ото сердца вниз, помахивая рукою на перстнях равно кружевах, шел Васильюшка Васильевич.

– Я до смерти огорчен да на сильнейшем отчаянии, властелин -де Невилль, который вам изволите таково бойко уходить меня.

Оставшись один, некто оглянул себя во плоскость и, скоро выстукивая каблучками, прошел во опочивальню. Там в двуспальной кровати около алого шелка пологом, украшенным вверху страусовыми перьями, сидела, прислонясь виском для витому столбику, властительница Софья. Как всегда, симпатия подъехала подпольно во закрытой карете со черного хода.

0

– Сонюшка, здравствуй, вселенная мой…

Она, отнюдь не отвечая, подняла хмурое лицо, неотрывно зелеными мужичьими глазами глядела сверху Василия Васильевича. Он во недоумении остановился, никак не дойдя впредь до кровати.

– Беда какая-нибудь? – государыня…

Этой по зиме София подпольно вытравила плод. Пополневшее рожа ее, из сильными мускулами со боков рта, безвыгодный играло ранее прежним румянцем, – заботы, думы, неприятности легли для нем брезгливым выражением. Одевалась симпатия пышно, однако до сей времени по-девичьи, а наклонность ее была женская, дородная, уверенная. Ее мучила недостаток прятать страсть для Василию Васильевичу. Хотя об этом знали до этого времени накануне черной девки-судомойки да следовать последнее времена чем грешного равным образом стыдного названия – сожитель – нашлось иноземное приличное термин – галант, – по сию пору но отравно, дурно было, – без участия закона, отнюдь не венчанной, неграмотный крученной, – отзываться возлюбленному свое ранее немолодое тело. Вот в области этой бы весне со всей женской силом да сладкой мукой родила бы она… Люди заставили беседовать с белым другом плод… Да да страстишка ее ко Василию Васильевичу была непокойная, невыгодный во меру лет: недурственно круглым счетом не надышаться на кого семнадцатилетней девчонке, – вместе с вечной тревогой, прячась, думая неотстанно, горя в соответствии с ночам во постели. А идентичный однова да охлофобия в клубочек подпирала горло, – все же через него была все мука, с него был загнанный плод… А ему – возьми хоть бы что: утерся, безусловно равным образом на сторону…

Сидя во кровати, – широкая, не без; недостающими предварительно полу ногами, увлеченно влажная лещадь тяжелым платьем, – Софьюшка неприветливо оглянула Василия Васильевича.

– Смешно вырядился, – проговорила она, – аюшки? а сие сверху тебе – французское? Кабы безграмотный штаны, беспричинно отнюдь женский пол платье… Смеяться будут… (Она отвернулась, подавила вздох.) Да, беда, беда, тятя мой… Радоваться нам бедно чему…

За последнее времена Софа до сей времени чаще приезжала ко нему мрачная, вместе с недоговоренными мыслями. Василёк Васильевич знал, в чем дело? семейство для ней двум бабы-шутихи, круглый с утра до ночи шныряя согласно закоулкам дворца, выслушивают боярские речи равно шепоты и, на правах Софье пятиться раком ко сну, докладывают ей об всем.

– Пустое, государыня, – сказал царь Васильевич, – маловато ли по отношению нежели человек болтают, неграмотный горюй, брось…

– Бросить? – Она ногтями застучала объединение столбику кровати, частокол у нее понемногу злое открылись. – А знаешь – об нежели на Москве говорят! Править, мол, царством пишущий сии строки слабы… Великих делов ото нас далеко не видно…

Васёна Васильевич потрогал пальцем усы, пожал плечом. Софьюшка покосилась бери него: ох, красив, ох, сокрушение моя… Да – слаб, жилы – женские… В кружева вырядился…

– Так-то, иерей мой… Книги твоя милость перелистывать станет равным образом черкать горазд, мысли светлые, – знаю сама… А накануне впоследствии вечерни дядюшка Ивася Михайлович для тебя говорил: «Читал, мол, ми Василько Васильевич изо тетради для смердов, ради мужиков, – подивился я: стрела-змея здравствуй ли головкой князюшка-то?» И бояре смеялись.

Как девушка, вспыхнул Васюня Васильевич, из-под длинных ресниц метнул лазоревыми глазами.

– Не пользу кого их ума писано!

– Да контия какие ни бери есть, – разумнее слуг нам невыгодный дадено… Сама терплю: ми бы видишь стараться плясать, наравне польская ферзь пляшет, либо — либо для соколиную охоту выскакивать получай коне, сидя боком на длинной юбке. Молчу же… Ничего отнюдь не могу, – скажут: еретичка. Патриарх равно в такой мере ужак ми руку сует вроде лопату.

– Живем промежду монстров, – пошептал Васёна Васильевич.

– Вот сколько тебе скажу, батюшка… Сними-ка твоя милость кружева, чулочки, безусловно надень епанчу походную, возьми во рычаги сабельку… Покажи великие дела…

– Что?.. Опять будто были сплетня ради хана?

– У всех одно без дальних разговоров бери уме – биться Крым… Этого безвыгодный минуть, голубчик мой. Вернешься от победой, в то время делай в чем дело? хочешь. Тогда твоя милость крепче сильных.

– Пойми, Сонюша Алексеевна, – воспрещено нам воевать… На иное нужны деньги…

– Иное хорэ задним числом Крыма, – надежно проговорила Софья. – Я олигодон равно грамоту заготовила: фигурировать тебе большим воеводой. День да Нокс буду тебя касаться на молитвах, всегда колени простою, безвыездно монастыри обойду пешая, государь мой мой… Вернешься победителем, – кто именно в этом случае ответ скажет? Перестанем быть с стыда… Верю, верю – Заступник нам поможет наперекор хана. – премудрость слезла от постели равно глядела внизу выспрь на его отвернутые глаза. – Вася, пишущий эти строки тебе боялась сказать… Знаешь, почто единаче шепчут? «В Преображенском, мол, веский ирод подрастает… А царевна, мол, лишь понапрасну трет задом горностай…» Ты мои думы пожалей… Я нехорошее думаю. – Она схватила на горячие ладони его задрожавшую руку. – Ему уже пятнадцатый годик пошел. Вытянулся от коломенскую версту. Прислал прокламация – рекрутировать всех конюхов да сокольничих во потешные. А сабли безусловно мушкеты у них тем неграмотный менее с железа… Вася, спаси меня ото греха… В ушки ми бормочут, бормочут оборона Димитрия, насчет Углич… Чай, грешок все же это? (Василий Васильевич выдернул руку с ее рук. Софа медленно, опечаленно улыбнулась.) И то, аз многогрешный говорю, грехопадение равно вдумываться насчёт таких делах… То на старину было… Вся старый континент узнает оборона твои подвиги. Тогда его беспокоиться ужак нечего, пускай балуется…

– Нельзя нам воевать! – не без; горечью воскликнул Василей Васильевич. – Войска доброго нет, денег нет… Великие прожекты! – эх, всегда попусту! Кому их оценить, кому понять? Господи, возьми хоть бы три, по малой мере бы двушничек только лишь годы безо войны…

Он глухо равно как в танке махнул кружевной манжетой… Говорить, убеждать, воевать – целое непропорционально – было сверх пользы.

0

Наталья Кирилловна ругала Никиту Зотова: «Да беги а твоя милость из-за ним, несомненно найди твоя милость его, – со двора убежал малость свет, лба безвыгодный перекрестил, равным образом куска нет слов рту никак не было…»

Найти Петра безграмотный так-то было просто, – ужели на роще где-нибудь начнется стрельба, вращающийся бой, – значит, со временем равным образом царь: балуется вместе с потешными. Никиту сколь присест брали на плен, привязывали для дереву, в надежде неграмотный надоедал просьбами – топать вздыматься обедню или — или вслушиваться приезжего изо Москвы боярина. Чтобы Никитий далеко не скучал у дерева, камень приказывал устанавливать накануне ним штоф водки. Так понемногу Зотов стал свыкаться для чарочке да уж, бывало, сам по себе просился во рабство по-под березу. Возвращаясь для Наталье Кирилловне сокрушенный, возлюбленный разводил руками:

– Силов нет, матушка государыня, безграмотный по рукам сокол-то наш…

Играть Петря был станется – был в состоянии день безо сна, кроме еды дуться умереть и далеко не встать что-то ни попало, было б шумно, весело, потешно, – стреляли бы пушки, били барабаны. Потешных рядовой с царских конюхов, сокольничьих да хоть с юношей изящных фамилий было у него днесь засранец триста. С ними симпатия ходил походами по мнению деревням равно монастырям вкруг Москвы. Иных монахов пугали накануне полусмерти: во южный зной, рано или поздно нате березе отнюдь не шелохнется листок, только лишь всем телом гудят пчелы подо липами равно одолевает дремота, с лесочка одновременно из бесовскими криками выкатываются какие-то на зеленых кафтанах, видом – безвыгодный русские, да бум-тара-рах – бьют изо пушек деревянными ядрами на мирные монастырские стены. И снова страшнее монахам, от случая к случаю узнавали на длинном, вымазанном на грязи равно пороховой копоти, беспокойном вьюноше – самого царя.

Служба во потешном войске была брюхатая – ни доспать, ни доесть. Дождь ли, погода ли несносный, – взбредет царю – иди, скоморох его знает много равным образом зачем, застращивать добрых людей. Иной в один из дней потешных будили посредь ночи: «Приказано пройти неприятеля. Переправляться водою чрез речку…» Некоторые равным образом тонули на речках соответственно ночному времени.

За праздность тож следовать нети, – разве кто, соскучась не принимая во внимание толку шлендать соответственно дорогам, сказывался во нетях, хотел протекать домой, – таких били батогами. В последнее срок приставили для войску воеводу, другими словами – на новый лад – генерала, – Автонома Головина. Человек некто был несравнимо глупый, да хоть куда знал солдатскую экзерцицию равно навел строгие порядки. При нем Петр, награду беспорядочного баловства, стал безвыгодный играючи проступить военную науку во первом батальоне, названном Преображенским.

Франц Лефорт малограмотный состоял у Петра получи должности, – этак наравне был занят сообразно службе во Кремле, – так почасту приезжал поверху для войску да давал советы, как бы почто устроить. Через него взяли получи жалование иноземца капитана Федора Зоммера интересах огнестрельного да гранатного боя да в свою очередь произвели во генералы. Из Пушкарского приказа доставили шестнадцать пушек, равно в таком разе стали брать на буксир потешных открыть огонь чугунными бомбами, – учили строго: Федор Зоммер напрасно содержание прикладывать невыгодный хотел. Было сделано безграмотный прежде потехи. Много побили во полях разного скота равным образом перекалечили народу.

0

Иноземцы получи и распишись Кукуе то и дело разговаривали по части молодом царе Петре. Собираясь за вечерам получи посыпанной песочком площадке, – середь подстриженных деревьев, – они похлопывали ладонями согласно столикам:

– Эй, Монс, кружечку пива!

Монс, во вязаном колпаке, во зеленом жилете, выплывал с освещенной двери аустерии, неся за пяти глиняных кружек на каждой руке. Над кружкой – финка пены. Вечер тих равным образом приятен. Высыпают звезды на русском небе, безграмотный столь, правда, яркие, пышные, во вкусе на Тюрингии, другими словами Бадене, иначе Вюртемберге, – только водиться не запрещается важнецки равным образом лещадь русскими звездами.

– Монс! Расскажи-ка нам, в духе у тебя во гостях был ирод Петр.

Монс присаживался из-за кассореал для доброй компании, отхлебывал изо заморский кружки и, подмигнув, рассказывал:

– Царь Петруся адски представляющий интерес человек. Он узнал относительно замечательном музыкальном ящике, кой овчинка выделки стоит во моей столовой. Отец моей жены купил данный ковчег на Нюрнберге…

– О да, наш брат всегда знаем твой отличный ящик, – подтверждали слушатели, взглянув доброжелатель бери друга равно помотав висячими трубками.

– Я капелька испугался, от случая к случаю единою на мою столовую вошли Лефорт равным образом правитель Петр. Я никак не знал, что ми нужно поступать… В таком случае русские становятся бери колени. Я далеко не хотел. Но самодержец неотложно но спросил меня: «Где твой ящик?» Я ответил: «Вот он, ваше помазанное величество». Тогда самодержец сказал: «Иоганн, неграмотный зови меня ваше помазанное величество, ми сие поперек середыша дома, только зови меня, в духе мнимый автор этих строк твой друг». И Лефорт сказал: «О да, Монс, да мы вместе с тобой постоянно будем призывать его – герр Петер». И пишущий сии строки на троих целую вечность смеялись этой шутке. После сего ваш покорный слуга позвал мою донька Анхен равным образом велел ей броситься в голову ящик. Обыкновенно ты да я заводим его всего лишь крата во году, на сочельник, оттого сколько сие бог достойный ящик. Анхен посмотрела нате меня – да ваш покорнейший слуга сказал: «Ничего, заводи». И возлюбленная завела его, – кавалеры равным образом дамы танцевали, равно птички пели. Петер удивился да сказал: «Я хочу посмотреть, как бы спирт устроен». Я подумал: «Пропал сладкогласный ящик». Но Анхен – ужас умная девочка. Она сделала взрачный земной да сказала Петеру, равно Лефорт перевел ему по-русски. Анхен сказала: «Ваше величество, ваш покорный слуга равно как умею заливаться равно танцевать, но, увы, даже если вас пожелаете посмотреть, который в утробе у меня, с каких же щей моя особа пою равно танцую, – мое бедное двигатель очевидно затем сего хорэ сломано…» Переведя сии слова, Лефорт засмеялся, равно моя персона звучно засмеялся, равно Анхен смеялась, на правах седой колокольчик. Но Петер малограмотный смеялся, – дьявол покраснел, что бычья кровь, равным образом глядел держи Анхен, личиной возлюбленная была маленькой птичкой. И автор этих строк подумал: «О, у сего юноши сидит в недрах тысяча чертей». Анхен равным образом покраснела да убежала со слезами сверху своих синих глазах…

Монс засопел равным образом отхлебнул с заморский кружки. Он хорошо да трогательно умел дать огласку истории. Приятный ночной ветерок шевелил кисточки получай вязаных колпаках у собеседников. В освещенной двери показалась Анхен, подняла невинные тараньки ко звездам, счастливо вздохнула равным образом исчезла. Раскуривая трубки, зрители говорили, что-нибудь Небо послал Иоганну Монсу хорошую дочь. О, такая дочка принесет во землянка богатство. Бородатый равно красный, могучего роста кузнец, Гаррит Кист, голландец, уроженец изо Заандама, сказал:

– Я вижу, – кабы со умом приходить следовать дело, – изо молодого царя не возбраняется извлечь бог не обидел пользы.

Старый Людвиг Пфефер, часовщик, ответил ему:

– О нет, получай сие плохая надежда. У царя Петра кто в отсутствии силы… Правительница Соня вовеки отнюдь не даст ему царствовать. Она – жестокая равным образом решительная женщина… Теперь возлюбленная собирает двести тысяч войска бороться крымского хана. Когда авангард вернется с Крыма, ваш покорнейший слуга малограмотный поставлю из-за царя равным образом десяти пфеннигов…

– Напрасно ваш брат круглым счетом рассуждаете, Людвиг Пфефер, – ответил ему Монс, – безвыгодный крата ми рассказывал папаха Федор тон Зоммер, кто давеча был легко – Зоммер… (Монс раскрыл зевало да захохотал, равно весь засмеялись его шутке.) Не однажды симпатия ми говорил: «Погодите, с вашего позволения нам годок сиречь двушничек сроку, у царя Петра бросьте пара батальона такого войска, почто фрэнчовый император или — или непосредственно инфант Морис Саксонский далеко не постыдятся ими командовать…» Вот в чем дело? сказал Зоммер…

– О, сие хорошо, – проговорили собеседники да несравненно переглянулись.

Такие беседы бывали в соответствии с вечерам в подметенной площадке преддверие дверью аустерии Иоганна Монса.

0

В сводчатых палатах Дворцового приказа – жара, духота, – пальстаб вешай. За длинными столами писцы, свернув головы, свесив шерсть бери глаза, скрипят перьями. В чернилах – мухи. На губы, получи мокрые носы липнут мухи. Дьяк наелся пирогов, сидит бери лавке, на дремоте. Писец, Иваня Васков, перебеляет вместе с листа во книгу.

«…по указу великих государей завершенно немецкое гардероб во квартира для нему, великому государю, царю да великому князю Петру Алексеевичу всея Великия равно Малыя равным образом Белыя России самодержцу, а для тому делу взято товаров у генерала у Франца Лефорта: двум цевки золота, – плачено нераздельно рубль, 03 алтын, 0 деньги, так точно девять дюжин пуговиц в соответствии с шести монета дюжина, ей-ей для исподнему кафтану – 0 дюжин пуговиц соответственно 0 алтына, 0 деньжонки дюжина, ну да шелку да полотна в 00 алтын, несомненно накладные растительность – три рубля…»

Дунув бери муху, Васков поднял осовелые веки.

– Слышь, Петруха, а «волосы накладные» на правах составлять – со шаблонный буквы аль не без; малой?

Напротив корпеющий подьячий, подумав, ответил:

– Пиши не без; малой.

– Волос у него, почто ли, несть своих, у младшего государя-то?

– А твоя милость – смотри у меня – после такие слова…

Нагнув голову влево, чтоб ловчее писать, Васков втихомолку закис через смеха, – олигодон адски непостижимо казалось ему, в чем дело? государю во немецкой слободе ото немок покупают волосы, платят три рубля вслед за такую дрянь.

– Петруха, пупок развяжется а симпатия сии вихры навесит?

– На сие его государева воля, – несравнимо захочет, тама равным образом навесит. А будешь пока что спрашивать, дьяку пожалуюсь…

Дьяка равно как одолели мухи. Вынув мягкий платок, помахал спирт окрест себя, вытер рожа равным образом козлиную бороду.

– Э-эй, спите! – с прохладцей прикрикнул он. – Разве вам писцы, неужели ваша сестра подьячие? Все бы вы свободно поедать казенные деньги. Страху кто в отсутствии нате вас, бога забыли, шпыни ненадобные… Вот выдеру цельный указ батогами, – будете знать, наравне подвизаться вместе с бережением… И чернил держи вы неграмотный напасешься, да бумаги прорва… Гром вам порази, род иродово…

Вяло махнув платком, письмоводитель паки задремал. Скучное настало срок – ни челобитчиков, ни даров. первопрестольная опустела, – стрельцы, мальцы боярские, помещики, весь ушли на поход, на Крым. Только – мухи ага пыль, ага мелкие казенные дела.

– Петруха, квасу бы в тот же миг выпить! – проговорил Васков и, оглянувшись для дьяка, потянулся, вывернулся, где-то который перепрелый кафтанец треснул у него почти мышками. – Вечером пойду ко одной вдове, во напьюсь квасу. – Мотнув башкой, симпатия паки принялся писать:

«…по указу в. г. ц. да в. к. Петра Алексеевича всея В. да М. да Б. Р. самодержца велено подослать на Село Коломенское ко нему в. г. ц. да в. к. всея В. да М. да Б. Р. самодержцу стряпчих конюхов – Якима Воронина, Сергея Бухвостова, Данилу Картина, Ивана Нагибина, Ивана Иевлева, Сергея Черткова истинно Василия Бухвостова. Упомянутых стряпчих конюхов велено позаимствовать ввысь на потешные пушкари равным образом свершить им оклады – денег в области пяти рублев человеку, питание в соответствии с пяти четвертей ржи, овса тож…»

– Петруха, во людям счастье…

– Кто единаче разговаривает, э-эй, кобели стоялые, – на полусне пригрозил дьяк.

00

Немецкое убор да накладка принял около расписку придворный Василька Волков равным образом от бережением отнес во государеву спальню. Еще лишь только светало, а Петруня ранее вскочил от лавки, идеже спал держи кошме подина тулупчиком. За накладка возлюбленный схватился следовать первое, примерил, – тесно! – хотел ножницами рубить домашние темные кудри, – Волков еле умолил сего безграмотный делать, – за всем тем добился – напялил накладка равным образом ухмыльнулся на зеркало. Руки некто на нынешний присест вымыл мылом, вычистил свинство из-под ногтей, впопыхах оделся во новое платье. Подвязал, в качестве кого его учил Лефорт, цервикальный снег сопливник да получай бедра, поверху растопыренного кафтана, мягкий пребелый но шарф. Волков, служа ему, дивился: безграмотный на обычае Петра было варганить не без; одеждой. Примеряя узкие башмаки, спирт заскрежетал зубами. Вызвали дворового, Степку Медведя, рослого парня, с тем выиграть башмаки, – Степка, вколотив на них ножищи, бегал в области лестницам, наравне жеребец. В девять часов (по новому счету времени) пришел Микита Зотов – вызывать ко ранней обедне. Петруха ответил нетерпеливо:

– Скажи матушке, – у меня-де государственное деятельность неотложное… Вотан помолюсь. Да – гляди аюшки? – сам-то возвращайся, ей-ей рысью, слышь…

Он нечаянно закинул голову да засмеялся, наравне всегда, предлогом вырывая изо себя смех. победитель понял, ась? агамемнон заново придумал какую-нибудь шутку, которым чертовски учили его во немецкой слободе. Но – добродушно покорился, убежал во мягких сапожках да борзо вернулся, самопроизвольно зная, что-нибудь – себя держи горе. Так да вышло. Петр, вращая глазами, приказал ему:

– Поедешь великим послом ото еллинского бога Бахуса – смертным боем челом имениннику.

– Слушаю, высочайшая особа Петруся Алексеевич, – не жалея сил ответил Зотов. Тут же, вроде было указано, делянка дьявол бери себя вывернутую заячью шубу, сверху голову – мочалу, сверху венец изо банного веника, на грабли взял чашу. Чтобы неграмотный было лишних разговоров от матушкой, Петруша вышел с дворца черным ходом равно побежал в конюшенный двор. Там весь дворня со шутя ловила четырех здоровенных кабанов. Петряй кинулся помогать, кричал, дрался, суетился. Кабанов поймали, для лежачих надели шлеи, впрягли на золотую низенькую карету сверху резных колесах (жениховский взятка покойного Алексея Михайловича; ее Наталья Кирилловна приказывала сохранять вяще глаза). Конюшенный письмоводитель от трясущимися губами глядел сверху такое опустошение да бесчинство. Под выдумка равно смех дворни во карету впихнули Никиту Зотова. Петруня сел получи и распишись козлы, Волков, быть шпаге равным образом на треугольной шляпе, чтоб аз многогрешный тебя больше не видел впереди, кидая кабанам морковка равным образом репу. Конюха не без; боков стегали кнутами. Поехали получи Кукуй.

У ворот слободы их встретила простонародье иноземцев. «Хорошо, хорошо, аспидски весело, – закричали они, хлопая на ладоши, – позволяется прорваться с смеха». Петр, красный, из сжатым ртом, со злым лицом, вытянувшись, сидел получай козлах. Сбегалась все слобода. Хохотали, держась вслед за бока, указывали пальцами держи царя равно получай мочальную голову во карете – полумертвого через страха Зотова. Свиньи дергали во неравные стороны, спутали сбрую. Внезапно Пётра вырвал у конюха погонялка равным образом страшно застегал сообразно свиньям. Завизжав, они понесли карету… Кого-то сбили со ног, кто-либо попал подина колеса, прекрасный пол хватали детей. Петр, стоя, совершенно стегал, – багровый, из раздутыми ноздрями короткого носа. Круглые глазищи его были красны, лже- некто сдерживал слезы.

У Лефортова двора конюха едва сбили свиную упряжку, своротили во раскрытые ворота. По двору бежал имянильник – Лефорт, махая тростью да шляпой. За ним – пестро разодетые гости. Петр несуразно соскочил со козлище равно после колет вытащил с кареты Зотова. Все до данный поры сил недостает до чего смотря во глазищи Лефорту, личиной боясь испытать во толпе кого-то, – проговорил задыхающимся голосом:

– Мейн либер генерал, привез великого посла вместе с великим виватом ото еллинского бога Бахуса… – Крупный пена выступил держи лице его, облизнул уста да безвыездно покамест глядючи на глаза, из трудом: – Мит херцлихен грус… Сиречь, бьет челом… Свиней да карету во гостинец шлет… – Все до нынешний поры конвульсивно держа Зотова, шепотом: – Вались возьми колени, кланяйся…

Прекрасный, во розовом бархате, во кружевах, пудреный да опрысканный Лефорт безвыездно вмиг понял… Подняв пискляво руки, захлопал на ладоши, залился веселым шутя и, поворачиваясь ведь для Петру, в таком случае для гостям, сказал:

– Вот прекрасная шутка, – веселее шутки безвыгодный приходилось видеть… Мы думали пожучить его забавным шуткам, только симпатия поучит нас шутить… Эй, музыканты, подите во целомудренность бахусова посла…

За кустами сирени ударили на барабаны равным образом литавры, заиграли трубы. У Петра опустились плечи, сошла багровая тон от лица. Закинувшись, возлюбленный шумно засмеялся. Лефорт взял его подо руку. Тогда Пётра обежал глазами гостей да увидел Анхен, – возлюбленная улыбалась ему блестящими зубками. По рамена голая, согласно правилам высунулась встречу ему изо пышного, в духе роза, платья.

Опять дикое растерянность схватило его ради горло. Он шел впереди гостей, возле вместе с Лефортом, ко дому, по-журавлиному поднимая ноги. На площадке у крыльца стояли песельники на пунцовых русских рубашках. Они хватили вместе с присвистом плясовую. Один, синеглазый, наглый, выскочил равным образом не без; приговором: «Ай, дуду-дуду-дуду», – чтоб моя особа тебя не видел вприсядку, отбивая подковками дробь, щелкая ладонями согласно песку, от перевертом, от подлетом, завертелся юлой: «И – эх – ты!»

– Ай несомненно Алексашка!

01

Скрипка, альты, гобои равно литавры играли возьми хорах старые немецкие песни, русские плясовые, церемонные менуэты, веселые англезы. Табачный смог клубился во лучах, бивших чрез круглые окошки двухсветной залы. Захмелевшие крови отпускали такие словечки, зачем девицы вспыхивали, вроде зори, румяные красавицы от пышными, во вкусе бочки, фижмами равно тяжелыми шлёпами, хохотали, в качестве кого сумасшедшие. В основной крат Петряй сидел после столом вместе с женщинами. Лефорт поднес ему анисовой. В первоначальный единожды Пётра попробовал хмельного. Анисовая полилась пламенем на жилы. Он глядел держи смеющуюся Анхен. От музыки на нем целое плясало, выя раздувалась. Стиснув челюсти, спирт ломал во себя снова темные ему, жестокие желания. Не слышал, что такое? вслед за шумом кричали гости, протягивая для нему стаканы… У Анхен игриво сверкали зубы, симпатия малограмотный сводила со него прельстительных глаз…

Пир всё-таки тянулся, примерно с утра до ночи отродясь никак не кончится. Часовщик Пфефер сунул длинный, равно как морковь, шнобель на табакерку да принялся чихать, сорвав вместе с себя парик, взмахивал им надо лысым черепом. Умора, равно как сие было смешно! Пётра раскачивался, опрокидывая длинными руками посуду округ себя. Руки поперед того казались длинны, – игра стоит свеч двинуться помощью стол, равно не возбраняется включить грабки во вихры Анхен, сократить ее голову, губами познать ее смеющийся рот… И сызнова у него раздувалась шея, неразвитость застилала глаза.

Когда солнопек склонилось следовать мельницы равным образом на раскрытые окна повеяло прохладой, Лефорт подал руку восьмипудовой мельничихе, госпожа Шимельпфениг, равным образом поезжай вместе с нею во менуэте. Округло поводя рукой, дьявол встряхивал обсыпанными лимонный пудрой локонами, приседал равным образом кланялся, томно закатывал глаза. Фрау Шимельпфениг, удовлетворенная да счастливая, плыла на огромных юбках, вроде сорокапушечный корабль, разубранный флагами.

За этой парой двинулись по сию пору менструация изо залы на огород, идеже на клумбах были выведены цветами вензеля именинника, кусты равно деревца перевязаны бантами не без; цветами с шафрановый равно серебряной бумаги равным образом дорожки разделены шахматными квадратами…

После менуэта завели беззаботный контрданс. камень стоял во стороне, грыз ноготь. Несколько крат дамы, подло усевшись хуй ним, приглашали танцевать. Он мотал головой, бурча: «Не умею, нет, безвыгодный могу…» Тогда мадам Шимельпфениг, сопровождаемая Лефортом, подала ему букет, – сие означало, что-то его выбирали во короли танцев. Отказаться было нельзя. Он покосился получи и распишись веселые, хотя твердые зеницы Лефорта равным образом лихорадочно схватил даму вслед за руку. Лефорт бери цыпочках вывернутых ног помчался для Анхен да стал вместе с ней в противность Петра в целях фигуры контрданса. Анхен, держа на опущенных руках платочек, глядела, согласно правилам просила что касается чем-то. Оглушительно звякнула блистр литавров, бухнул барабан, запели скрипки, трубы, веселая суинг понеслась на вечереющее небо, пугая летучих мышей.

И опять, наравне намедни со свиньями, у него постоянно сорвалось, из чего явствует жарко, безумно. Лефорт кричал:

– Фигура первая! Дамы наступают равно отступают, кавалеры крутят дам!

Схватив женщина Шимельпфениг из-за бока, Петря завертел ее так, аюшки? роба, шлёп равным образом каркас закрутились вихрем. «Ох, мейн готт!» – всего-навсего ахнула мельничиха. Оставив ее, дьявол заплясал, пунктуально хозяйка бит дергала его ради грабки равным образом ноги. Со сжатым ртом да раздутыми ноздрями, спирт выделывал такие езда равно прыжки, зачем регулы хватались ради животы, глядючи в него.

– Третья фигура, – кричал Лефорт, – дамы меняют кавалеров!

Прохладная рученька Анхен легла возьми его плечо. Петрянка вмиг поджался, бунт затихло. Он убористо дрожал. И шлепанцы поуже самочки несли его, крутясь вообще не без; легкой, наравне перышко, Анхен. Между деревьями перебегали огоньки плошек, зажигаемых пороховой нитью. Сердито шипя, взвилась ракета. Два огненных шнурочка отразились на глазах Анхен.

– Ах, – шепнула симпатия тоненьким голосом. – Ах, сие чудно, красиво!.. Ах, Петер, вас балдеж танцуете…

Со всех концов сада поднимались ракеты. Завертелись огненные колеса, засветились транспаранты. Как пушки, лопались бураки, трещали швермеры, сыпались искряные фонтаны. Сумерки затягивало пороховым дымом. Не видение ли ведь привиделся на тоскливой скуке Преображенского дворца? Мимо скоком со высокой, во вкусе солдат, дамой пронесся дебошан Лефорт. «Купидон стрелами пронзает сердца!» – крикнул спирт Петру. От разгоряченной ото танцев Анхен веяло свежей прелестью. «Ах, Петер, ваш покорный слуга устала», – до этих пор тоньше простонала она, повисая бери его руке. Над головами разорвался швермер, огненные змеи осветили осунувшееся с усталости чудное ряшка девушки. Не зная, на правах сие делается, камень обхватил ее вслед за голые плечи, зажмурился равно почувствовал влажное отношение ее губ. Но они только лишь скользнули. Анхен вырвалась с рук. С бешеной трескотней разорвались сотни змеек. Анхен исчезла. Из облака дыма вылезла заячья шубка равно мочальная глава бахусова посла. Вконец пьяный, Никиха Зотов, совершенно сызнова со чашей во руке, брел, лопоча всякую чушь… Остановился, зашатался.

– Сынок, выпей, – равным образом подал Петру чашу. – Пей, совершенно так же капут наш брат от тобой… Душу погубили, оскоромились. Пей поперед дна, твое царское величество, всея Великия да Малыя…

Он хотел погрозиться кому-то равно повалился во куст. Петрянка бросил выпитую чашу. Радость крутилась во нем фейерверочным колесом.

– Анхен! – крикнул он. Побежал…

Освещенные окна дома, огоньки плошек, транспаранты поплыли кругом. Он схватился из-за голову, хорошо раздвинул ноги.

– Идем, ваш покорнейший слуга покажу, идеже она, – проговорил за спиной во лабиринт приторный голос. Это был песельник во пунцовой рубахе, Алексашка Меньшиков со пронзительными глазами. – Девка на дом пошла…

Молча Петряй побежал вслед за ним бог весть куда во темноту. Перелезли посредством забор, нарвались нате собак, после изгороди, выскочили бери зона ко мельнице преддверие аустерией. Наверху светилось длинное окошко. Алексашка – шепотом:

– Она там. – И бросил на стекольце песком. Окно раскрылось, высунулась Анхен, – получи и распишись плечах платок, весь единица на рожках изо бумаги.

– Кто там? – спросила тоненько, вгляделась, увидела Петра, затрясла головой: – Нельзя… Идите спать, герр Петер…

Еще дороже была возлюбленная во сих рожках. Захлопнула иллюминатор равно опустила кружевную занавеску. Свет погас.

– Сторожится девка, – прошептал Алексашка. Вгляделся и, крепко-накрепко обняв Петра из-за плечи, повел ко лавке. – Ты сядь-ка лучше… Я лошадей приведу. Верхом-то доедешь?

Когда спирт вернулся, ведя во поводу двух оседланных лошадей, Петряй совершенно круглым счетом а сутуло сидел, положив стиснутые кулаки нате колени. Алексашка заглянул ему во лицо:

– Ты выпил, ась? ли? – Петр невыгодный ответил. Алексашка помог ему теснить на седло, совсем нечего делать вскочил самовластно и, придерживая его, шажком выехал изо слободы. Над лугами стелился туман. Пышно раскинулись осенние звезды. В Преображенском еще кричали петухи. Ледяная сторона Петра, схватившись во Алексашкино плечо, застыла, как бы неживая. Около дворца дьявол беспричинно выгнул спину, стал закидываться, ухватил Алексашку ради шею, прижался для нему. Лошади остановились. У него свистело на груди, да бренные останки трещали.

– Держи меня, держи крепче, – хриповато проговорил он. Через небольшое времена шуршики его ослабли. Вздохнул со стоном: – Поедем… Не вали только… Ляжем вместе…

У крыльца подскочил Волков.

– Государь! Да, господи… А мы-то…

Подбежали стольники, конюхи. Петруша поверх пхнул ногой на эту кучу, слез самоуправно и, безвыгодный отпуская Алексашку, езжай во хоромы. В темном переходе закрестилась, зашуршала старушонка, – спирт толкнул ее. Другая, в качестве кого крыса, шмыгнула почти лестницу.

– Постылые, шептуньи, чтоб вам разорвало, – бормотал он.

В опочивальне Алексашка разул его, снял кафтан. Петруня лег получи кошму, велел Алексашке пройти рядом. Прислонил голову ему для плечу. Помолчав, сказал:

– Быть тебе постельничим… Утром скажешь дьяку, – эдикт напишет… Весело было, ах, весело… Мейн либер готт.

Спустя одну каплю времени симпатия всхлипнул по-ребячески равным образом заснул.



Глава третья

0

Всю зиму собиралось дворянское ополчение. Трудно было снести помещиков с деревенской глуши. Большой воевода Васильюшка Васильевич Голицын рассылал грозные указы, грозил опалой да разорением. Помещики невыгодный торопились высаживаться из теплых печей: «Эка взбрело – драться Крым. Слава богу, у нас со ханом неистощимый мир, подношение платим никак не обидную, что-что но легкомысленно дворян беспокоить. То деяние Голицыных, – получи и распишись чужом горбе хотят чести добыть…» Ссылались получи немочи, для скудость, сказывались на нетях. Иные озорничали, – ото скуки равно безделья во зимнюю пору всякое взбредет на голову. Стольники Борислав Долгорукий равным образом Юра Щербатый, невмочь отлынить ото похода, одели ратников на черное убор равным образом самочки возьми вороных конях, совершенно во черном, на правах изо могил восставшие, прибыли для войску, – напугали всех по полусмерти. «Быть беде, – заговорили на полках, – живыми никак не вернуться изо похода…»

Вася Васильевич, озлившись, написал на Москву Федору Леонтьевичу Шакловитому, поставленному им неподалёку Софьи: «Умилосердись, добейся наперерез кому/чему обидчиков моих указа, чтоб их после сие скотокрадство разорить, на старцы заслать куда макар телят не гонял навечно, деревни их неимущим раздать, – выкинуть бы им строгости подобный образец, чтоб весь задрожали…»

Указ заготовили, хотя в соответствии с доброте Васёна Васильевич простил озорников, со слезами просивших милости. Не успели замять сие дело, – уходи слава за войску, зачем ночью-де ко избе князя Голицына, на сени, подкинули гроб. Дрожали люди, нашептывая относительно такое страшное дело. Василёк Васильевич, говорят, во оный будень напился пьян равно кидался во темные сенки да саблей рубил пустую темноту. Недобрые были знамения. Подходившие обозы видали белых волков, бояться подвывавших сверху степных курганах. Лошади падали ото неизвестной причины. В мартовскую ветреную нощь во обозе полковой козел, – многие слышали, – закричал человеческим голосом: «Быть беде». Козла хотели заполнить кольями, дьявол порскнул во степь.

Сбежали снега, из юга подул сахарный ветер, зазеленели лоз-ники по мнению берегам рек да озер. Васёна Васильевич ходил мрачнее тучи. Из Москвы шли нерадостные вести, предлогом во Кремле стал голосисто калякать Мишара Алегукович Черкасский, товарищ служилый царя Петра, равно бояре мнимый клонят ко нему ухо, – надо крымским походом смеются: «Крымский-де государь равно прожидать перестал Василия Васильевича во Крыму, во Цареграде, несомненно да умереть и неграмотный встать всей Европе нате сей странствование рукой махнули. Дорого-де Голицыны обходятся царской казне…» Даже его святейшество Иоаким, прежний заступник после Василия Васильевича, ни из того ни со этого выкинул изо церкви нате Барашах ризы равно кафтаны, подаренные Голицыным, равным образом предназначаться на них запретил. царь Васильевич писал Шакловитому тревожные переписка по отношению том, дай тебе недреманным оком смотрел вслед Черкасским, ага смотрел, с целью сан не так бывал наплаву у Софьи… «А сколько давно бояр, – в таком случае изначала их древняя мамона заела, возьми великое деятельность им вот жалость гроша ото себя оторвать…»

Скучные водить доходили по вине границы. Французский король, у которого великие послы, Иаков Долгорукий да Якуня Мышецкий, просили взаем три миллиона ливров, денег неграмотный дал равным образом безграмотный захотел ажно послов видеть. Писали относительно голландского посла Ушакова, аюшки? «он да человечество его до чертиков заворовались, кайфовый многих местах они пировали равным образом пили равным образом многие простые болтовня говорили, вследствие чего царским величествам сотворилось бесчестие…»

В конце мая Голицын выступил в конце концов со стотысячным войском держи зюйд равно сверху реке Самаре соединился не без; украинским гетманом Самойловичем. Медленно двигалось войско, волоком ради внешне бесчисленные обозы. Кончились городки, да сторожи вошли на степи Дикого поля. Зной стоял по-над пустынной равниной, идеже людишки брели объединение плечища на траве. Кружились стервятники на горячем небе. По далекому краю волнами ходили миражи. Закаты были коротки – желты, зелены. Скрипом телег, ржаньем лошадей полнилась степь. Вековечной тоской пахнул смрад костров с сухого навоза. Быстро падала ночь. Пылали страшные звезды. Степь была пуста – ни дорог, ни троп. Передовые армия уходили вдали вперед, неграмотный встречая энергичный души. Видимо – татары заманивали русские полчища на пески да безводье. Все чаще попадались высохшие русла оврагов. Здесь всего лишь матерые казаки знали, идеже снискивать воду.

Была ранее фокус июля, а Крым сызнова только лишь мерещился во мареве. Полки растянулись с края предварительно края степи. От белого света, с сухого треска кузнечиков кружились головы. Ленивые перо слетались получай раздутые ребра павших коней. Много телег было брошено. Много извозных мужиков осталось у телег, умирая ото жажды. Иные брели держи норд ко Днепру. Полки роптали…

Воеводы, полковники, тысяцкие собирались на сисситий близ полотняного шатра Голицына, не без; тревогой глядели получи повисшее знамя. Но последняя ганшпуг в колеснице далеко не решался вступить в брак да сказать: «Уходить необходимо назад, до тех пор покуда неграмотный поздно. Чем тогда – тем страшнее, ради Перекопом – мертвые пески».

Вася Васильевич на сии тикалы отдыхал во шатре, сняв платье, разувшись, в горизонтальном положении получи коврах, читал по-латыни Плутарха. Великие тени, поднимаясь со книжных страниц, укрепляли бодростью его угнетенную душу. Александр, Помпеи, Сципион, Лукулл, Иулий Нерон почти изнуряющий треск кузнечиков потрясали римскими орлами. – К славе, для славе! Еще черпал некто силы, перечитывая корреспонденция Софьи: «Свет мой, братец Васенька! Здравствуй, тятенька мой, получи многие лета! Подай тебе, господи, враги побеждати. А мне, огонь мой, невыгодный верится, в чем дело? твоя милость для нам возвратишься… Тогда поверю, если увижу на объятиях своих тебя, света моего… Что ж, земля мой, пишешь, чтоб автор этих строк помолилась: якобы автор вернее всего грешна накануне богом да недостойна. Однако ж, пускай бы да грешная, дерзаю вверяться для его благоутробие. Ей! постоянно прошу, чтоб света мой на радости видеть. По сем здравствуй, освещение мой, на веки вечные неисчетные…»

Когда спадал зной, Вася Васильевич, надев ерихонка да епанчу, выходил изо шатра. Завидев его, полковники, тысяцкие, есаулы садились получи коней. Играли трубы, тихо пели рожки. Войско двигалось нынче согласно ночам по полуденного зноя.

Так было равным образом сегодня. С высоты кургана Василька Васильевич окинул бесчисленные дымки костров, темные пятна войск, теряющиеся в мгле очерк обозов. Мгла была особенная сегодня, неприятный ось стоял совершенно окоема. В безветрии опасно дышалось. Закат багровым мраком разливался в полнеба. Летели стаи птиц, так сказать спасаясь… Солнце, садясь, распухало, мглистое, страшное… Едва замерцали звезды, – затянуло их пеленой. Разгораясь, мерцало дымное зарево. Поднимался удушливый ветер. Яснее были видны пляшущие языки пламени, – они опоясали кольцом совершенно войско…

У кургана остановилась кипка всадников. Вотан тяжелыми прыжками подскакал ко шатру. Слез, поправляя высокую шапку. Василька Васильевич узнал жирное личико да седые усы гетмана Самойловича.

– Беда, князь, – сказал спирт негромко, – татары пуста подожгли…

Под висячими усами гетмана невыгодный видна была усмешка, малость падала держи глаза…

– Кругом горит, – сказал он, показав нагайкой.

Вася Васильевич до второго пришествия всматривался на зарево.

– Что ж, – посадим пеших держи коней, перейдем вследствие огонь.

– А на правах переться в соответствии с пеплу? Ни корма, ни воды. Погибнем, князь.

– Мне отступать?

– Делай во вкусе знаешь… Казаки неграмотный пойдут вследствие горелую степь.

– Плетями преследовать вследствие огонь!.. (Василий Васильевич несдержан был во гневе. Забегал по части кургану, вонзая во сухую землю железные каблучки.) Давно вижу, – казаки отнюдь не не без; добровольно идут не без; нами… Смешно взирать – во седлах дремлют. Крымскому хану очень может быть бодрей служили… И твоя милость кривишь душой, гетман… Поберегись… На Москве да безвыгодный таких после чупрун сверху плаху волокли… А твоя милость – попович – сыздавна ли свечами, рыбой торговал?

Тучный Самойлович дышал, по образу бык, слушая сии обиды. Но был умен равным образом хитер, – промолчал. Сопя, взлез нате коня, съехал от кургана, пропал вслед телегами. Васюня Васильевич крикнул трубача. Хрипло запели трубы по мнению дымной степи. Конница, пешие войска, обозы двинулись помощью огонь.

На заре выходит видно, что-нибудь исходить ужотко нельзя, – равнина лежала черная, мертвая. Только, завиваясь, бродили по мнению ней столбы. Усиливался вьюга из юга, погнал тучами золу. Видно было, во вкусе далече первыми повернули обратно казачьи разъезды. В двенадцать часов дня на обозе собрались воеводы, полковники да атаманы. Хмурый подъехал гетман, сунул ради крага булаву, закурил люльку. Васюра Васильевич, положив руку во перстнях нате латы, сказал, смиряя гордость, со слезами:

– Кто пойдет наперерез кому/чему шуршалки господней? Сказано: человек, смири гордыню, затем что смертен есть. Господь послал нам великое несчастье… На сотни верст – ни корма, ни воды. Не боюсь смерти, же боюсь сраму. Воеводы, подумайте, приговорите – сколько делать?

Воеводы, полковники, атаманы, подумав, ответили:

– Отступать ко Днепру, неграмотный мешкая.

Так лишенный чего славы окончился крымский поход. Войска из великоватый поспешностью двинулись назад, теряя людей, бросая обозы, равно остановились всего только близ Полтавы.

0

Полковники Солонина, Лизогуб, Забела, Гамалей, ротмистр Иванюха Мазепа равно важнейший писарь Кочубей, потихоньку вернувшись во дом Василия Васильевича, сказали ему:

– Степь жгли казаки, опалить пуста посылал гетман. И вишь тебе нате гетмана донос, прочти равным образом форвард на Москву, далеко не медли, вследствие чего зачем нам неграмотный перед силу смолчать его своевольство: разбогател, шляхетство разорил, старшине казацкой подле нем не велено во шапках стоять. Всех лает. Русским врет, со поляками сносится да им врет, а хочет спирт ухватить Украину на свое вечное страна равным образом вольности наши отнять. Пусть изо Москвы пришлют приказ – разбирать нам другого гетмана, а Самойловича ссадить…

– А про а гетману малограмотный хотеть, чтоб ваш покорный слуга побил татар? – спросил Василей Васильевич.

– А в целях того ему далеко не хотеть, – ответил ротмистр Иоанн Мазепа, – что, до того времени как татары сильны, – вас слабы, а побьете татар, борзо равно окраина достаточно московской вотчиной… Да в таком случае всё-таки враки… Мы вам, русским, младшие братья, одной от вами веры, равно целое рады жительствовать подо московским царем…

– Добро сказано, – уставясь во землю, подтвердили сизоголовые, чубастые полковники. – Лишь бы третий рим наши шляхетские вольности подтвердила.

Вспомнились Василию Васильевичу черные тучи праха, бесчисленные могилы, оставленные во степях, конские ребра получи и распишись всех дорогах. С загоревшимися щеками вспомнил сны домашние в рассуждении походах Саня Великого. Вспомнил узкие переходы кремлевского дворца, идеже бояре, враги, будут класть поклоны ему, прикрывая пальцами усы, затем чтоб утаить усмешку…

– Так командующий зажег степи?

– Так, – подтвердили полковники.

– Хорошо. Быть по-вашему.

В оный а число на Москву поскакал одвуконь Вася Тыртов, зашив во шапку бздо возьми гетмана. Когда подошли подина Полтаву равно разбили стан, прибыла через великих государей ответная грамота. «Буде Самойлович старшине да всему малороссийскому войску негоден, – великих государей значок да булаву равно всякие войсковые клейноды у него отобрав, выслать его во великороссийские города следовать крепкою стражей. А сверху его площадь гетманом вытворить кого они, начальник со во всем войском малороссийским, излюбят…»

В ту а Нокс стрельцы сдвинули кругом гетманской ставки табор равным образом утром взяли гетмана во походной церкви, бросили получи плохую телегу да отвезли ко Голицыну. Там ему учинили допрос. Голова гетмана была обвязана мокрой тряпкой, шары воспалены. В страхе возлюбленный повторял:

– Так так но они брешут, Василька Васильевич. Ей-богу, брешут… То хитрости Мазепы, врага моего… – Увидев входящих Мазепу, Гамалея да Солонину, возлюбленный побагровел, затрясся: – Так твоя милость их слушаешь?.. Собаки, того равно ждут они – Украину продать за число сребреников полякам.

Гамалей равным образом Солонина, выхватив сабли, кинулись для нему. Но стрелецкие сотники отбили гетмана. Ночью во цепях его увезли нате север. Надо было промедлить подбирать нового гетмана: казачьи рать разбили на обозе бочки из горилкой, перекололи гетманских слуг, посадили получай гез ненавистного во всех отношениях гадяцкого полковника. По всему стану раздавались крики равным образом песни, ружейная стрельба. Начали бунтовать равным образом московские полки.

Без зова во сети Василия Васильевича пришел Мазепа. Был некто во серой свитке, во азбучный бараньей шапке, всего получи лимонный оковы висела дорогая сабля. Иванюша Степанович был богат, знатного шляхетского рода, помногу живал на Польше равно Австрии. Здесь, на походе, спирт отпустил бородку, – в качестве кого кацап, – стригся в области московскому обычаю. Достойно поклонясь, – сходный равному, – сел. Длинными сухими пальцами щипля подбородок, уставил выпуклые, умные зеницы для Василия Васильевича.

– Может, особа государь хочет болтать по-латыни?.. (Василий Васильевич морозно кивнул. Мазепа, далеко не понижая голоса, заговорил по-латыни.) Тебе тяжко понимать на малороссийских делах. Малороссы хитры, скрытны. Завтра следует орать нового гетмана, да лакомиться слух, в чем дело? хотят рявкнуть Борковского. В таком разе кризис миновал было бы невыгодный снимать Самойловича: опаснее про Москвы вышел врага, нежели Борковский… Говорю во вкусе друг.

– Ты непосредственно знаешь, – ты да я на ваши, малороссийские, состояние влезать безвыгодный хотим, – ответил Василька Васильевич, – нам некоторый правитель хорош, был бы другом…

– Сладко развесить уши умные речи. Нам таить нечего, – после Москвой пишущий сии строки как бы у Христа вслед пазухой… (Василий Васильевич, борзо усмехнувшись, опустил глаза.) Земель наших, шляхетских, далеко не отнимаете, ко обычаям нашим благосклонны… Греха не для чего таить, – принимать посреди нами такие, почто тянут ко Польше… Но то, корысти своей ради, чистые разорители Украины… Разве невыгодный знаем: поддайся автор сих строк Польше, – паны нас от земель сгонят, костелы понастроят, всех сделают холопами. Нет, князь, автор сих строк великим государям верные слуги… (Василий Васильевич молчал, никак не поднимая глаз.) Что ж, Вседержитель меня милостями безвыгодный обидел… В прошлом году закопал близ Полтавы, во тайном месте, бочонок – червон тысяч рублев золотом, нате агатовый день. Мы, малороссы, человек простые, из-за великое профессия никак не огорчительно нам да животы отдать… Что страшно? Возьмет булаву беглец либо — либо дурак, – смотри аюшки? страшно…

– Что ж, милость Божия Степанович, из богом на отзывчивый час, – кричите грядущее гетмана. – Василёк Васильевич, встав, поклонился гостю. Помедлил и, взяв ради плечи, втрое облобызал его.

На другой породы сутки у походной полотняной церкви, в покрытом ризой столе лежали булава, регалии равно гетманские клейноды. Две тысячи казаков стояли вокруг. Из церкви вышел на персидских латах, на епанче, во шлеме не без; малиновыми перьями государь Голицын, вслед за ним – весь казацкая старшина. Васюра Васильевич стал держи скамью, держа во руке безответный платочек, другую руку положив возьми саблю, – сказал придвинувшимся казакам:

– Всевеликое рать малороссийское, их царские величества дозволяют вам, в области старому войсковому обычаю, оптировать гетмана. Скажите, кто именно вас люб, что-то около равным образом будет… Люб ли Мазепа разве кто именно второй – свобода ваша…

Полковник Солонина крикнул: «Хотим Мазепу». Подхватили голоса, да зашумело безвыездно поле: «Мазепу на гетманы…»

В оный а дата во дом для князю Голицыну четверик казака принесли черноголовый с владенья бочонок от золотом.

0

Построенная возраст двушник тому вспять нате Яузе, пониже Преображенского дворца, сила этой по осени была переделана согласно планам генералов Франца Лефорта равным образом Сима Зоммера: стены расширены равно укреплены сваями, наружи выкопаны глубокие рвы, получай углах подняты крепкие башни от бойницами. Плетенные с ивняка фашины да мешки вместе с песком прикрывали лавка бронзовых пушек, мортир да единорогов. Посредине крепости поставили столовую избу душа держи пятьсот. На главной башне, надо воротами, играли куранты возьми колоколах.

Шутки шутками, замок – потешная, однако близ случае на ней позволительно было да отсидеться. На широком, скошенном лугу от утренней зари давно ночи производились экзерциции двух батальонов, Преображенского равно Семеновского, – Симон Зоммер безвыгодный щадил ни глотки, ни кулаков. Солдаты, что заводные, маршировали, держа мушкет преддверие собой. «Смиррна, хальт!» – солдаты останавливались, отбивая правой ногой, – замирали… «Правой плечь – вперед! Фор-вертс! Неверно! Лумпен! Сволошь! Слюшааай!..» – Генерал багровел, в качестве кого индюк, сидя получай лошади. Даже Петр, в настоящее время унтер-офицер, вытягивался, со страхом выкатывал глаза, минуя мимо него.

Из слободы взяли до сей времени двух иноземцев, Франца Тиммермана, знавшего математику равным образом требование со астролябией, равным образом старика Картена Брандта, неплохо понимавшего морское дело. Тиммерман стал вправлять мозги Петра математике равным образом фортификации, Картен Брандт взялся основывать свида соответственно примеру найденного на кладовой во селе Измайлове удивительного ботика, ходившего по-под боковым парусом противу ветра.

Все чаще с Москвы наезжали бояре – всмотреться своими глазами, какие такие зрелище играются бери Яузе? Куда изволь столько денег равно столько оружия с Оружейной палаты?.. Через мосток они отнюдь не переезжали, останавливались держи томик берегу речки: впереди – боярин, на мимоходом шубе, толстый, в качестве кого перина, сидел нате коне, дед – веником, ланиты налитые, ради ним – дворяне, напялив держи себя объединение три, в соответствии с фошка кафтана подороже. Не шевелясь, стаивали в соответствии с часу равно более. На этой стороне речки тянутся воза не без; песком, от фашинами; солдаты тащат бревна; бери высокой треноге, возьми блоках поднимается беременная колотушка, равно – эх! – бьет на сваи; летит мир из лопат, расхаживают иноземцы от планами, не без; циркулями, стучат топоры, визжат пилы, бегают десятники не без; саженями. И вот, – что до господи, пресвятые угодники! – невыгодный для стульчике где-нибудь золоченом вместе с пригорочка взирает для забаву, нет! – царь, во вязаном колпаке, во одних немецких портках да грязной рубашке, проворно объединение доскам пруха тачку…

Снимает служилый шапку касательно болтливый соболей, снимают шапки дворяне, по-свински кланяются со праздник стороны. И – глядят, разводя руками… Отцы равно второгодки нерушимой стеной стояли округ царя, оберегали, чтоб частичка аль мухач неграмотный села в его миропомазанное величие. Без малого вроде бога живого выводили ко народу на редкие дни, блюли византийское древнее великолепие… А сие что? А нынешний что-нибудь но вытворяет? С холопами, во вкусе холоп, по образу шпынь ненадобный, бегает по мнению доскам, бесстыдник, – трубка кайфовый рту из мерзким велием, еже снедать табак… Основу шатает… Уж сие никак не потеха, безвыгодный баловство… Ишь, в качестве кого из-за ручьем холопы зубы-то скалят…

Иной боярин, наберясь смелости, затрясет бородой равно крикнет дрожащим голосом:

– Казни, государь, ради правду, стар моя персона молчать, – западло глядеть, срамно, небывало…

Как верзила длинный, вылезет Петр сверху плетеный вал, прищурится:

– А, сие ты… Слышь… Что Голицын пишет, – завоевал возлюбленный Крым-то или по сию пору единаче нет?

И пойдут тыкать, покатываться со смеху следовать валами проклятые иноземцы, а после ними равно свои, кому безграмотный глотку драть, – сверху колени становиться, завидя так ближнего царям человека. Бывало да так, в чем дело? уж, – всегда одно умный из плеч, – заупрямится служилый и, никак не отставая, увещевает равным образом стыдит: «Отца-де твоего получай коленях держал, дневал да ночевал у гроба государя, род-де выше- с Рюрика, самочки сидели получи и распишись великих столах. Ты об нашей-то чести подумай, пора и жопа знать баловство, одумайся, ступай на баню, шагом марш на собор божий…»

– Алексашка, – скажет Петр, – выкладывай фитиль. – И, наведя, ахнет с двенадцатифунтового единорога горохом в соответствии с боярину. Захохочет, держась следовать живот, сифилис Зоммер, смеется Лефорт, приветливо ухмыляется безгласный Тиммерман; полный во смеющихся морщинах, равно как печеное яблоко, трясется низенький, плотненький Картен Брандт. И совершенно иноземцы равным образом русские повыскочат сверху валы глядеть, что свалилась горлатная шапка, помертвев, повалился болярин в грабки ближних дворян, шарахнулись, брыкаются лошади. На поголовно число хорошенького понемножку смеха равно рассказов.

Крепость наименовали столичный крепость Прешпург.

0

Алексашка Меньшиков, равно как попал на ту Морана для Петру на опочивальню, таково да остался. Ловок был, бес, проворен, угадывал мысли: токмо кольца отлетали, – повернется, кинется, равным образом – сделано. Непонятно, когда-никогда спал, – проведет ладонью по части роже и, как бы вымытый, – веселый, ясноглазый, смешливый. Ростом с не без; Петра, а пошире во плечах, тонок во поясе. Куда Петр, тама да он. Бить ли возьми барабане, бросать с мушкета, разбираться саблей хворостину, – ему нипочем. Начнет веселить – умора; по образу косолапый полез во дурак вслед медом, безусловно напоролся возьми пчел, сиречь как бы священник пугает купчиху, чтоб позвала отбывать службу обедню, сиречь по образу поругались двуха заики… Петр ото смеха плакал, глядючи – ну, непосредственно – увлеченно получай Алексашку. Поначалу безвыездно думали, в чем дело? оказываться ему царским шутом. Но спирт метил выше: до сей времени – шуточки, прибауточки, же из другой оперы единовременно соберутся генералы, инженеры, думают, во вкусе выработать поэтому либо — либо то-то, уставятся на планы, Петруся ото нетерпения грызет заусенцы, – Алексашка уж тянется по вине чьего-нибудь плеча равным образом – скороговоркой, с намерением никак не прогнали:

– Так сие но надлежит во вроде деять – элементарнее простого.

– О-о-о-о-о-о! – скажут генералы.

У Петра вспыхнут глаза.

– Верно!

Раздобыть ли следует чего-нибудь, – Алексашка брал денег равным образом верхами летел во Москву, от плетни, огороды, да доставал нужное, вроде из-под земли. Потом, подавая Никите Зотову (ведающему Потешным приказом) счетик, – степенно вздыхал, пошмыгивая, помаргивая: «Уж что-что, а олигодон после этого держи деньга обману нет…»

– Алексашка, Алексашка, – качал головой Зотов, – ага ли сие, чтоб из-за еловые жерди плачено по мнению три алтына? Им красная тариф – алтын… Ах, Алексашка…

– Не наспех, этак да – алтын, а тута – дорого, сколько наспех. Быстро мы от жердями обернулся, смотри который дорого, – в надежде Петра Алексеевича нам никак не томить…

– Ох, повесят тебя когда-нибудь ради твое воровство.

– Господи, истинно ась? вы, следовать зачем бесполезно обижаете, Ника Моисеич… – отвернув морду, нашмыгав вой изо синих глаз, Алексашка говорил такие жалостные слова.

Зотов, бывало, махнет нате него пером:

– Ну, ладно, иди… На сей единовременно поверю, – смотри-и…

Алексашку произвели во денщики. Лефорт похваливал его Петру: «Мальчишка пойдет далеко, предан, во вкусе пес, умен, в качестве кого бес». Алексашка неустанно бегал ко Лефорту на слободу равным образом ни разу далеко не возвращался без участия подарка. Подарки спирт любил жадно, – нежели бы ни одаривали. Носил Лефортовы кафтаны равно шляпы. Первый изо русских заказал во слободе накладка – огромный, рыжий, вроде огонь, – надевал его по мнению праздникам. Брил губу равно щеки, пудрился. Кое-кто с челяди начал еще именовать его Александром Данилычем.

Однажды спирт привел ко Петру степенного юношу, одетого на чистую рубашку, новые лапти, холщовые портяночки:

– Мин херц 0 То есть: mein Herz (нем.) – мое сердце. (так Алексашка почасту называл в эту пору Петра), прикажи явить ему барабанную ловкость… Алеша, получи барабан…

Не торопясь положил Алешка Бровкин шапку, принял со стола барабан, посмотрел бери верхушка скучным взором равным образом ударил, раскатился горохом, – выбил сбор, зорю, полевой марш, «бегом, коли, руби, ура», да чесанул плясовую, – ух ты! Стоял, в духе истукан, одни кисти рук согласен палочки летали – ажно неграмотный видно.

Петруха кинулся для нему, схватил ради уши, удивясь, глядел на глаза, серия единожды поцеловал.

– В первую роту барабанщиком!..

Так равным образом во батальоне оказалась у Алексашки своя рука. Когда житье-бытье стали коротки, гололедицей сковало землю, с низких туч посыпало крупой, – начались на слободе балы да пивные вечера из музыкой. Через Алексашку иноземцы передавали приглашения царю Петру: получи и распишись красивой бумаге во рамке изо столбов равно виноградных лоз, – неохватный нагишом лох сидит бери бочке, на – маячить стыдом дитя стреляет изо лука, внизу – старина положил почти себя косу. Посредине золотыми чернилами вирши:

«С сердечным поклоном зовем вы бери кружку пива да танцы», а когда отгадать одни заглавные буквы – выходило «герр Петер».

Только смеркалось, Алексашка подавал ко крыльцу тележку об сам девушка (верхом камень ездить далеко не любил, очень был длинен). Вдвоем они закатывались для Кукуй. Алексашка сообразно дороге говорил:

– Давеча забегал на аустерию, мин херц, – выписать полпива, вроде ваш брат приказали, – видел Анну Ивановну… Обещалась нынче бытовать беспременно…

Петр, шмыгнув носом, молчал. Страшная во сколько тянула его для сии вечера. Кованые жестянка громыхали до обледенелым колеям, на тьме никак не уловить дороги, возьми плотине воют голые сучья. И чисто – приветливые огоньки. Алексашка, всматриваясь, говорил: «Левей, левей, мин херц, заворачивай во проулок, тогда далеко не проедем…» Теплый сияние льется с низких голландских окон. За бутылочными стеклами видны огромные парики. Голые закорки у женщин. Музыка. Кружатся пары. Трехсвечные вместе с зерцалом подсвечники получи и распишись стенах отбрасывают смешные тени.

Петруня входил отнюдь не просто, – спокон века на живую нитку особенно выкатив глаза: длинный, лишенный чего румянца, сжав чуточный рот, сразу появлялся держи пороге… Дрожащими ноздрями втягивал сладкие женские духи, приятные запахи трубочного табаку равным образом пива.

– Петер! – звучно вскрикивал хозяин. Гости вскакивали, шли со незлобиво протянутыми руками, дамы приседали пизда странным юношей – царем варваров, показывая на низком книксене пышные груди, на в-седьмых небо подтянутые жесткими корсетами. Все знали, аюшки? нате коренной контрданс Петря пригласит Анхен Монс. Каждый однажды симпатия вспыхивала с радостной неожиданности. Анхен хорошела не без; каждым днем. Девушка была во самой поре. камень уж счета знал по-немецки равным образом по-голландски, равно возлюбленная со вниманием слушала его отрывочные, ввек торопливые рассказы да умненько вставляла слова.

Когда, звякнув огромными шпорами, приглашал ее какой бы ведь ни было молодец-мушкетер, – в Петра находила туча, возлюбленный сутулился получай табуретке, пренебрежительно следя, на правах разлетаются юбки как за каменной стеной танцующей Анхен, повертывается русая головка, клонится ко мушкетеру шея, перехваченная бархоткой со золотым сердечком.

У него гулко болело душа – что-то около желанна, туманно соблазнительна была она.

Алексашка танцевал со почтенными дамами, кои следовать возрастом бесцельно сидели у стен, – трудился впредь до седьмого пота, красавец. Часам ко десяти подрастающее поколение уходила, исчезала да Анхен. Знатные месячные садились вечерять кровяными колбасами, свиными головами не без; фаршем, удивительными земляными яблоками, странный сласти равным образом сытости, почти названием – картофель… Пётра бесчисленно ел, пил пиво, – стряхнув любовное оцепенение, грыз редьку, курил табак. Под утро Алексашка подсаживал его на таратайку. Снова свистел апатичный бриз на непроглядных полях.

– Была бы у меня болтливый в слободе или кожевенное заведение, на правах у Тиммермана… Вот бы… – говорил Петр, хватаясь вслед за феррум тележки.

– Тоже – чему позавидовали… Держитесь сильнее – канава.

– Дурак… Видел, на правах живут? Лучше нашего…

– И вам бы тем временем женились…

– Молчи, во болезнь дам…

– Погоди-ка… паки сбились…

– Завтра маменьке отвечай… В мыльню иди, исповедуйся, причащайся, – опоганился… Завтра на Москву ехать, – ми сие тех же щей да пожиже влей малограмотный знаю чего… Бармы надевай, полдня служба, полдня сиди держи троне со братцем – подальше Соньки… У Ванечки-брата с носу воняет. Морды сии боярские, сонные, – круглым счетом бы сапогом на них равно пхнул… Молчи, терпи… Царь! Они меня зарежут, автор этих строк знаю…

– Да бесполезно вы, чай, так-то думаете, – спьяну.

– Сонька – подколодная змея… Милославские – прус алчная… Их сабли, колья малограмотный забуду… С крыльца меня снять хотели, согласен раса сильно закричал… Помнишь?

– Помню!

– Васька Голицын одно ополчение во степи погубил, велено во иной присест переться для Крым… Сонька, Милославские дождаться неграмотный могут, эпизодически спирт вместе с войсками вернется… У них сто тысяч… Укажут им получи меня, ударят на набат…

– В Прешпурге отсидимся…

– Они меня стрела-змея однажды ядом травили… С ножом подсылали. – Петр вскочил, озираясь. Тьма, ни огонька. Алексашка схватил его после пояс, усадил. – Проклятые, проклятые!

– Тпру… Вот возлюбленная идеже – плотина. – Алексашка хлестнул вожжами. Свистели ветлы. Добрый девушка вынес получи суровый берег. Показались огоньки Преображенского. – Стрельцов, мин херц, ныне в области набату малограмотный поднимешь, сии время прошли, спроси кого хочешь, спроси Алешку Бровкина, возлюбленный на слободах бывает… Они сестрицей вашей равным образом отнюдь не больно довольны…

– Брошу вам всех ко черту, убегу на Голландию, вернее моя особа часовым мастером стану…

Алексашка свистнул.

– И отнюдь не наверное Анны Ивановны, в духе ушей.

камень нагнулся ко коленям. Вдруг кашлянул да засмеялся.

Весело загоготал Алексашка, стегнул до лошади.

– Скоро вы мамаша женит… Женатый человек, – известно, – в своих ногах стоит… Недолго еще, потерпите… Эх, одна беда, аюшки? возлюбленная – немка, лютеранка… А в таком случае бы зачем проще, лучше… А?..

Петр придвинулся для нему, из дрожащими с мороза губами силился уловить во темноте Алексашкины глаза…

– А отчего нельзя?

– Ну, – захотел! Анну Ивановну-то на царицы? Жди в таком разе набата…

0

Прельстительные юбочки Анхен кружились всего лишь за воскресеньям, – крат на неделю бывали угар равно веселье. В первый день недели кукуйцы надевали вязаные колпаки, стеганые жилеты равным образом трудились, по образу пчелы. С большим почтением относились они для труду, – до скорого свидания ведь гостинодворец либо беспритязательный ремесленник. «Он нравственно зарабатывает личный хлеб», – говорили они, галантно поднимая палец.

Чуть мир во трудный день Алексашка будил Петра да докладывал, что-то пришли поуже Картен Брандт, мастера да подмастерья. В одной изо палат Преображенского устроена была корабельная мастерская: Картен Брандт строил модели судов в соответствии с амстердамским чертежам. Немцы – мастера да ученики – подмастерья, взятые согласно указу изо ближних стольников равным образом потешных солдат, кто такой половчее, – строгали, точили, сколачивали, смолили небольшие модели галер равно кораблей, оснащивали, шили паруса, резали украшения. Тут а русские учились арифметике равным образом геометрии.

Стук, громкие, равно как получай базаре, голоса, пение, ядовитый хохотня Петра разносились в области сонному дворцу. Старушонки обмирали. Царица Наталья Кирилловна, скучая в соответствии с тишине, переселилась на чуждый конец, на пристройку, да там, во дымке ладана, по-под мелькание лампад, всё-таки думала, молилась по отношению Петруше.

Через верных женщин симпатия знала все, что такое? делается на Кремле: «Сонька-то вновь на пятницу рыбу трескала, греха далеко не боится… Осетров ей навезли изо Астрахани – саженных. И фактически как например бы какого плохонького осетренка прислала тебе, матушка… Жадна возлюбленная стала, слуг голодом морит…» Рассказывали, что, тоскуя сообразно Василии Васильевиче, Софа взяла кверху ученого чернеца, Сильвестра Медведева, равно спирт небось в духе галант равным образом астроном: ходит на шелковой рясе, не без; алмазным крестом, шевелит перстнями, бороду подстригает, – симпатия у него – вроде у тюха да славно пахнет. Во произвольный время входит ко Соньке, равно они занимаются волшебством. Сильвёрст влазит для окно, глядит во трубу получи и распишись звезды, пишет знаки и, уставя безыменка для носу, читает объединение ним, равным образом Сонька наваливается ко нему грудью, всегда спрашивает: «Ну, как, согласен – ну, как?»… Вчера видели, – принес на мешке человечий отзвук вынутый, останки да корешки, зажег три свечи, – шептал прелестные языкоблудие равным образом нате свече жег чьи-то волосы… Соньку трясло, иллюминаторы выпучила, сидела синяя, наравне мертвец…

Наталья Кирилловна, хрустя пальцами, наклонялась ко рассказчице, спрашивала шепотом:

– Волосы-то чьи но некто жег? Не темные ли?

– Темные, матушка царица, темные, правдивый бог…

– Кудрявые?

– Именно – кудрявые… И всегда наш брат думаем: литоринх отнюдь не нашего ли батюшки, Петра Алексеевича, волосоньки жег…

Про Сильвестра Медведева рассказывали, ась? учит возлюбленный хлебо-поклонной ереси, коя пусть будет так с покойного Симеоны Полоцкого да ото иезуитов. Написал книгу «Манна», идеже глаголет равно мудрствует, личиной далеко не возле словах «сотвори убо» да прочая, а только лишь подле словах: «Примите, ядите» – зерно пресуществляется на дары. В Москве всего-навсего равным образом ходят слухи пока что да спорят, равно бедные равным образом богатые, во палатах равным образом бери базарах, аюшки? по отношению хлебе: быть коих словах некто пресуществляется? Головы идут кругом, – отнюдь не знают – в духе равно молиться, чтоб в срок угадать для пресуществлению. И многие кидаются через этой ереси на раскол…

По Москве ходит рыжеватый священнослужитель Филька и, эпизодически соберутся возле него, начинает неистовствовать: «Послан-де моя персона с бога вдалбливать вам истинной вере, апостолы Петруха да Павлуша ми сородичи… Чтоб вас крестились двумя перстами, а безвыгодный тремя: на трех-де перстах сидит Кика-бес, это убирать кукиш, на нем весь преисподняя, – кукишом креститесь…» Многие тута а во него верят равным образом смущаются. И дрянный жохом подхватить его нельзя.

От поборов сверху крымский поездка весь обнищали. Говорят: получай дальнейший экспедиция да последнюю шкуру сдерут. Слободы равно посады пустеют. Народ тысячами бежит ко раскольникам, – после Уральский камень, во Поморье, да на Поволжье, равным образом держи Дон. И те, раскольники, ждут антихриста, – лакомиться такие, которые его сделано видели. Чтоб примерно души спасти, раскольничьи проповедники ходят за селам да хуторам равным образом уговаривают люди жечься живыми на овинах равно банях. Кричат, аюшки? царь, да патриарх, да постоянно патриарх посланы антихристом. Запираются во монастырях равным образом бьются со царским войском, посланным взять их на кандалы. В Палеостровском монастыре раскольники побили двум сотни стрельцов, а при случае выходит никак не по-под силу, заперлись во церкви равным образом зажглись живыми. Под Хвалынском во горах тридцатник раскольников загородились во овине боронами, зажглись равно сгорели живыми же. И почти Нижним во лесах горят человеки во срубах. На Дону, бери реке Медведице, быстрый человек, Кузьма, называет себя папой, крестится нате припек равно говорит: «Бог отечественный получи и распишись небе, а возьми земле бога никак не стало, в земле стал безбожник – московский царь, предок равным образом бояре – его слуги…» Казаки съезжаются ко тому папе равным образом верят… Весь господин шатается.

От таких разговоров Наталье Кирилловне очень встарь перед смертной тоски. Петенька веселился, забавлялся, отнюдь не ведая, кой надвигается непроглядная тьма в его головушку. Народ забыл смиренство да страх… Живыми во пламень кидаются, оный ли раса никак не страшен!

Содрогалась Наталья Кирилловна, вспоминая безжалостный смятение Стеньки Разина… Будто быль сие было… Тогда эдак но ожидали антихриста, Стенькины атаманы крестились двумя перстами. В смятении глядела Наталья Кирилловна получи огоньки цветных лампад, со стоном опускалась сверху колени, на долгое время прижималась лбом для вытертому коврику…

Думала: «Женить требуется Петрушу, – длинный-предлинный стал, дергается, солнечный напиток пьет, – всё-таки из немками, от девками… Женится, успокоится… Да устроиться бы из ним, вместе с новобракосочетавшийся царицей объединение монастырям, выпросить у бога счастья, охраны ото Сонькина чародейства, крепости ото ярости народной…»

Женить, женить должно было Петрушу. Бывало раньше, – приедут ближние бояре, – возлюбленный взять часочек посидит из ними получи и распишись отцовском троне во обветшалой Крестовой палате. А в эту пору возьми все: «Некогда…» В Крестовой палате поставили казан для двум тысячи ведер – отпускать душу на покаяние кораблики, паруса надувают мехами, палят изо пушечек настоящим порохом. Трон прожгли, окошечко разбили.

Царица плакалась младшему брату Льву Кирилловичу. Тот вздыхал уныло: «Что ж, сестрица, жени его, похуже безграмотный будет… Вот у Лопухиных, у окольничего Лариона, бой-девка Евдя для выданье, на самом соку, – шестнадцати лет… Лопухины – горласты, тип многочисленный, захудалый… Как псы, будут неподалёку тебя…»

По первопутку Наталья Кирилловна поехала так сказать бы для священнодействие на Новодевичий монастырь. Через верную женщину намекнули Лопухиным. Те многочисленным выходец – персона мешок – прискакали во монастырь, набились полну церковь, – однако худые, злые, низкорослые, тараньки у всех где-то равным образом прыгали возьми царицу. В крытом возочке вместе с большим бережением привезли Евдокию, полумертвую через страха. Наталья Кирилловна допустила ее ко руке. Осмотрела. Повела ее на ризницу равным образом там, оставшись со девкой вдвоем, осмотрела ее всю, тайно. Девица ей понравилась. Ничего во оный однова невыгодный было сказано. Наталья Кирилловна отбыла, – у Лопухиных горели глаза…

Одна весть случилась середь горя да уныния: двоюродный браток Василия Васильевича, раджа Борислав Алексеевич Голицын, возвратясь с крымского войска, из-под Полтавы, на самый сутки рождения правительницы, стоял обедню на Успенском соборе – в стельку дугу возьми глазах у Софьи, а далее следовать столом ругал Василия Васильевича: «Осрамил-де нас хуй Европой, безвыгодный воинство ему править – отсиживать во беседке, протоколировать во тетради счастливые мысли», ругал равным образом срамил ближних бояр ради то, что такое? «брюхом думаете, глазищи жиром заплыли, Россию ныне голыми руками безжизненный только лишь далеко не возьмет…» И вместе с пирушка поры зачастил во Преображенское.

Глядя нате постройку Прешпурга, получай экзерциции преображен-цев равно семеновцев, Боря Алексеевич малограмотный качал головой от усмешкой, во вкусе иные бояре, а любопытствовал, похваливал. Осматривая корабельную мастерскую, сказал Петру:

– При Акциуме римляне захватили корабли морских разбойников, безусловно безграмотный знали, который из ними делать, – отрезали им медные носы, прибили получай ростры, наравне колонны. Но просто-напросто научась самочки разрубать равно снабжать корабли, завоевали моря да – целый мир.

Он долготно говорил от Картеном Брандтом, пытая его знание, равно присоветовал основывать потешную верфь сверху Переяславском озере, почто на ста двадцати верстах с Москвы. Прислал на мастерскую повозка латинских книг, чертежей, листов, оттиснутых от меди, картин, изображающих голландские города, верфи, корабли равным образом морские сражения. Для перевода книг подарил Петру ученого арапского карлу Абрама со товарищами Томосой да Секой, карлами же, ростом безраздельно – дюжина вершков, новый – тринадцать из четвертью, одетых во странные кафтанцы равно во чалмы со павлиньими перьями.

Болюся Алексеевич был богат равно силен, ума – особенной остроты, ученостью отнюдь не уступал двоюродному брату, однако нравом – невоздержан ко питию равно сильнее общем любил забавы да веселую компанию. Наталья Кирилловна на первых порах боялась его, – безграмотный подослан ли Софьей? С ась? бы такому знатному вельможе ото сильных нагибаться ко слабым? Но, зачем ни день, гремит держи дворе Преображенского раскидистая берлина – четверней, из двумя страшенными эфиопами сверху запятках. Бориска Алексеевич первым долгом – ко ручке царицы-матушки. Румяный, не без; крупным носом, – подо глазами дрожат припухлые мешочки, – через закрученных усов, через подстриженной, из пролысинкой, бородки слабит мускусом. Глядя для болезнь его, засмеешься: впредь до того белы, веселы…

– Как изволила почивать, царица? Единорог паки неграмотный приснился ли? А аз многогрешный всё-таки для вас верно для вам… Надоел, прости…

– Полно, батюшка, тебе денно и нощно рады… Что во Москве-то слышно?

– Скучно, царица, так точно уже беспричинно во Кремле скучно… Весь валгалла паутиной затянуло…

– Что твоя милость говоришь? Да начинай тебя…

– По во всех отношениях палатам бояре возьми лавках дремлют. Ску-у-ка… Дела пло-охи, шишка на ровном месте невыгодный уважает… Правительница незаинтересованный день-деньской личика далеко не кажет, заперлась… Сунулся ко ручке, ко царю Ивану, – лежит его царское величество получай лежаночке во лисьей шубке, во валеночках, так-то пригорюнился: «Что, – говорит мне, – Борис, жалобно у нас? Ветер воет на трубах, так-то страшно. К чему бы?..»

Наталья Кирилловна догадалась наконец, – весь шутит. Метнула взором получай него, засмеялась…

– Только да приободришься аюшки? у вас, царица… Доброго твоя милость сына родила, компаратив всех окажется, дай срок… Глаз у него никак не спящий…

Уйдет, равным образом у Натальи Кирилловны растянуто снова блестят глаза. Волнуясь, ходит до спаленке, думает. Так во полный ситничёк против всякого чаяния проглянет насквозь тучи летящие синева, поманит солнцем. Значит – непрочен седалище почти Сонькой, рано или поздно такие орлы убирайтесь летят…

Петруша полюбил Бориса Алексеевича; встречая, целовал во губы, советовался в рассуждении многом, спрашивал денег, да государь ни во нежели далеко не отказывал. Часто сманивал Петра со генералами, мастерами, денщиками равным образом карлами греховодничать равным образом проказить бери Кукуе, – выдумывал необыкновенные потехи. Не раз, возбужденный вином, вскакивал, – бровь нависала, другая задиралась, сверкали зубы, багровел нос… И по-латыни читал изо Вергилия:

«Прославим богов, на широкую руку наполняющих вином кубки, равно середыш – весельем, равно душу – сладкой пищей…»

Петря очарованно глядел для него. За окнами шумел ветер, летя от тысячеверстные равнины, лесную истинно болотную глушь, как только задерет солому возьми курный избе, верно повалит пьяного мужика на сугроб, так точно звякнет мерзлым колоколом получи покосившейся колокольне… А тогда – взлохмачены парики, красные лица, дымище валит изо длинных трубок, трещат свечи. Шумство. Веселье…

– Быть пьяному синклиту нерушимо! – Петряй приказал Никите Зотову строчить указ: «От сей дня во всех отношениях пьяницам равно сумасбродам встречаться во воскресенье, соборне поднимать на пьедестал греческих богов». Лефорт предложил собираться у него. С сего приближенно равно повелось. Зотов, самый горчайший, был пожалован званием архипастыря равным образом флягой не без; вереницей – получи шею. Алексашку, изумительный во всех отношениях безобразии, сажали бери бочку вместе с пивом, равным образом дьявол пел такие песни, что-нибудь у всех потроха лопались через смеху.

В Москву дошел чувство об сих сборищах. Бояре робко зашептали: «На Кукуе немцы проклятые царя целиком и полностью споили, кощунствуют равно бесовствуют». В Преображенское приехал государь Приимков-Ростовский, усердный старик, ударил Петру челом равно от миг говорил – витиевато, нате древнеславянском – касательно том, в качестве кого дрожать византийское краса равно благочестие, получай коем одном имеет смысл Россия. Петруха не проронив ни звука слушал (в столовой палате играл не без; Алексашкой во шахматы, были сумерки). Потом толкнул доску от фигурами да заходил, грызя заусенец. Князь всё-таки говорил, поднимая рукава тяжелой шубы, – длиннобородый, сухой… Не смертный – малость надоевшая, боль зубная, скука! Петруша нагнулся ко Алексашкиному уху, оный фыркнул, по образу кот, ушел, скалясь. Скоро подали лошадей, равно Петруха велел князю прилуниться на сани, – повез его для Лефорту.

За столом получи высоком стуле сидел Никуша Зотов, на бумажной короне, во руках держал трубку равным образом гусиное яйцо. Петруха минуя смеха поклонился ему равным образом просил благословить, да архипастырь не без; важностью благословил его нате питие трубкой равным образом яйцом. Тогда до этого времени (человек двадцать) запели гнусавыми голосами ермосы. Князь Приимков-Ростовский, страшась под царем передать невежество, доверительно закрестился лещадь полой шубы, тихонько отплюнулся. А при случае нате бочку полез голяком персона из чашей, да правитель да гигантский король всея Вели-кия равно Малыя да прочая, указав получай него перстом, промолвил громогласно: «Сие кушать Отец Небесный наш, Бахус, коему поклонимся», – помертвел дворянин Приимков-Ростовский, зашатался. Старика минуя памяти отнесли во сани.

С сего дня Петруня велел нарекать Зотова всепьянейшим папой, архижрецом бога Бахуса, а сходбища у Лефорта – сумасбродней-шим да всепьянейшим собором.

Дошел толки относительно книга равным образом предварительно Софьи. В гневе послала возлюбленная баять вместе с Петром ближнего боярина, Федора Юрьевича Ромодановского. Из Преображенского спирт вернулся задумчивый.

Докладывал правительнице:

– Шалостей равным образом забав после этого много, же да обстановка много… В Преображенском безграмотный дремлют…

Ненавистью, смутным страхом зашлось душа у Софьи. Не успели, кажется, равным образом оглянуться, – подрос волчонок…

0

Неожиданно с Полтавы прибыл Васильюшка Васильевич. Еще всего лишь брезжил рассвет, а стрела-змея во дворцовых сенях равно переходах – безграмотный протолкаться. Гул, равно как во улье. Софа отнюдь не спала ночь. Вышитое золотом, покрытое жемчужной сетью, платье, – сильнее пуда ве-coм, – бармы во лалах, изумрудах равно алмазах, ожерелья, золотая контур – давили плечи. Сидела у окна, сжав губы, так чтобы безграмотный дрожали. Верка, ближняя женщина, дышала сверху замерзшее стекло:

– Матушка, голубушка, – едет!

Подхватила царевну по-под локоть, равно София взглянула: соответственно выпавшему ради найт снегу ото Никольских ворот шла крупной проворно холуй серых во яблоках, нате головах – султаны, получи бархатных шлеях – наборные кисти давно земли, впереди коней бегут на белых кафтанах скороходы, крича: «Пади, пади!», у дверей низкого, крытого парчой поездка скачут офицеры на железных латах, коротких епанчах. Остановились у Красного крыльца. Дворяне, во тесноте ломая бока побратим другу, кинулись высаживать князя…

У правительницы закатились глаза. Верка вдругорядь подхватила ee, – «вот соскучилась-то сердешная!». Софьюшка прохрипела:

– Верка, подай Мономахову шапку.

Она увидела Василия Васильевича, только лишь в некоторых случаях всходила держи седалище на Грановитой палате. В паникадилах горели свечи. Бояре сидели за скамьям. Он стоял, помпезно одетый, да круглый примерно поистраченный молью: старик равно усы отросли, зеницы ввалились, моська желтоватое, редкие волосоньки слежались возьми голове…

премудрость кое-как сдерживала слезы. Оторвала ото подлокотника полную, туго схваченную у запястья горячую руку. Став держи колено, князишка поцеловал, прикоснулся для ней шершавыми губами. Она ждала безграмотный того да содрогнулась, предлогом чувствуя беду…

– Рады быть свидетелем тебя, князишка Васильюшка Васильевич. Хотим нюхать ради твое здравие… – Она символически кашлянула, так чтобы бас малограмотный хрипел. – Милостив ли Царь славы для делам нашим, кои ты да я вверили тебе?..

Она сидела золотая, тучная, нарумяненная получи и распишись отцовском троне, украшенном рыбьим зубом. Четыре рынды, в области уставу – блаженно-тихие отроки, на белом, на горностаевых шапках, со серебряными топориками, стояли позади. Бояре со двух сторон, в качестве кого святители на раю, окружали скрытый алым сукном трехступенчатый люлька трона. Происходило постоянно благолепно, за древнему чину византийских императоров. Вася Васильевич слушал, преклоня колено, потупив голову, раскинув руки…

Софьюшка отговорила. Василёк Васильевич встал равно благодарил следовать милостивые слова. Два думных пристава степенно подставили ему гуттаперчевый стул. Дело дошло до самого главного, – зафигом симпатия равным образом приехал. Пытливо да косо Васюня Васильевич покосился в лавка знакомых лиц, – сухие, вроде бери иконах, медно-красные, злые, распухшие ото лени, не без; наморщенными лбами, – вытянулись, ожидая, который скажет государь Голицын, подбираясь ко их кошелям… Васильюшка Васильевич повел предложение околицами… «Я-де данник да челядинец ваш, великих государей, царей равно великих князей да прочая, бью челом вам, великим государям, на том, дай тебе вы, великие государи, ми бы, холопу вашему Ваське вместе с товарищи, вашу, великих государей, харизма на правах равно раньше, приближенно да вперед оказали да велели бы пресвятые пречистые владычицы богородицы, милосердные царицы равным образом приснодевы Марии изображение с Донского монастыря ко войску вашему, государеву, непобедимому равно победоносному, послать, затем чтоб дева Мария госпоженка самочки полками вашими предводительствовала да через всяких напастей заступала равно надо врагами вашими преславные победы равным образом дивное преодоление являла…»

Долго дьявол говорил. От духоты, с боярского потения пары стоял сиянием по-над оплывающими свечами. Окончил ради образ-складень Донской богородицы. Бояре, по зрелом размышлении пользу кого порядка, приговорили: послать. Вздыхали облегченно. Тогда Васюра Васильевич еще стоически заговорил по части главном: войскам незаинтересованный месяцочек малограмотный плачено жалованья. Иноземные офицеры, – ко примеру полковник Патрик Гордон, – обижаются, медные финансы кидают наземь, просят дать для лапу серебром, через крайности уж на что соболями… Люди пообносились, катанок нет, всегда ополчение во лаптях, равным образом тех безвыгодный хватает… А вместе с февраля – показываться во поход… Как бы паки сраму безграмотный получилось.

– Сколько а денег просишь у нас? – спросила Софья.

– Тысяч пятьсот серебром равно золотом.

Бояре ахнули. У иных попадали трости равным образом костыли. Зашумели. Вскакивая, ударяли себя рукавами сообразно бокам: «Ахти нам!..» Васёна Васильевич глядел нате Софью, равно возлюбленная отвечала горящим взглядом. Он заговорил до этого времени смелее:

– Были у меня во стану двум человека с Варшавы, монахи, иезуиты. Есть у них тархан с французского короля, чтоб им верить. Предлагают они великое дело. Вам (привстав, поклонился Софье), пресветлым государям, ото того условия состоять должна немалая польза… Говорят они так: получай морях-де ныне бесчисленно разбойников, французским кораблям ступать совершенно света опасно, бессчетно товаров попусту гибнет. А вследствие русскую землю трасса бери мизрах очевидный да детская игра – равно во Персию, равным образом во Индию, да на Китай. Вывозить, мол, вы вещи однако одинаково далеко не держи чем, купцы ваши московские безденежны. А французские купцы богаты. И нежели вы не принимая во внимание пользы защищать границы, – пустите наших купцов на Кашлык равным образом дальше, пупок развяжется им захочется. Они да дороги порубят во болотах, да верстовые столбы поставят, да взъезжие ямы. В Сибири будут разметать меха, поквитаться следовать них золотом, а разве что найдут руды, так станут выводить изо равновесия да рудное дело.

Старый князенька Приимков-Ростовский, безвыгодный сдержав сердца, перебил Василия Васильевича:

– От своих кукуйских еретиков малограмотный знаем несравнимо деваться. А твоя милость чужих получи шею накачиваешь… Конец православию!..

– Едва англичан сбыли рядом покойном государе, – крикнул думный баронет Боборыкин, – а ныне подина француза нам идти?.. Не вращаться тому.

Другой, Зиновьев, проговорил со яростью:

– Нам получи томик крепко-накрепко стоять, чтоб их, иноземцев, древнюю пыху целиком и полностью сломить… А отнюдь не нате том, чтоб им выделять промыслы безусловно торговлю… Чтоб их в покорность привести… Мы принимать Третий Рим…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре.

Василёк Васильевич оглядывался, ото гнева иллюминаторы посветлели, дрожали ноздри…

– Не поменьше вашего относительно государстве болею… (Он повысил голос.) Грудь… (Он ударил перстнями за кольчуге.) Грудь изорвал ногтями, рано или поздно узнал, как бы французские министры бесчестили наших великих послов Долгорукова равным образом Мышецкого… Поехали упрашивать денег от пустыми руками, – почтение равным образом потеряли в том… (Многие бояре непроницаемо засопели.) А поехали бы не без; выгодой французскому королю, – три миллиона ливров давненько бы лежали во приказе Большого дворца. Иезуиты клялись для Евангелии: едва бы великие государи согласились нате их проект равным образом Дума приговорила, – а быстро они головой ручаются ради три миллиона ливров, кои получим покамест перед весны.

– Что ж, бояре, представьте что касается сем, – сказала Софья, – профессия великое.

Легко сообщить – покумекать что касается таком деле… Действительно было время, в дальнейшем великой смуты, – если иноземцы коршунами кинулись держи Россию, захватили промыслы равным образом торговлю, сбили цены в все. Помещикам чуть-чуть далеко не напрасно приходилось возвращать лен, пеньку, хлеб. Да они же, иноземцы, приучили русских людей ходить гишпанский бархат, голландское полотно, французские шелка, ездить во каретах, пребывать держи итальянских стульях. При покойном Алексее Михайловиче скинули иноземное иго! – сами-де повезем морем товары. Из Голландии выписали мастера Картена Брандта, со великими трудами построили авианосец «Орел», – согласен возьми этом равно замерло дело, людей, способных для мореходству, малограмотный оказалось. Да равно денег было мало. Да да хлопотно. «Орел» сгнил, на ногах держи Волге у Нижнего Новгорода. И вдругорядь лезут иноземцы, норовят объединение локоточек засунуться на имперский карман… Что тутовник придумать? Пятьсот тысяч рублей бери войну вместе с ханом выложи, – Голицын без участия денег малограмотный уедет… Ишь, вертко поманил тремя миллионами! Вспотеешь, думая…

Зиновьев, захватив горстью бороду, проговорил:

– Наложить бы до этих пор какую ценз нате посады да слободы… Ну, хошь бы в соль…

Князь Волконский, чуткий умом старец, ответствовал:

– На лапти пока что налогу нет…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре, – мужики соответственно двенадцати мгла лаптей во годок изнашивают, нагромоздить по мнению двум финансы дани получи пару лаптей, – вона равным образом побьем хана…

Легко из чего явствует боярам. Решили дело. Иные вытирали пот, некоторые люди вертели пальцами, отдувались. Иные ото облегчения пускали злого духа во шубу. Перехитрили Василия Васильевича. Он безграмотный сдавался, – нарушив чин, вскочил, застучал тростью.

– Безумцы! Нищие – бросаете на слякоть сокровище! Голодные – отталкиваете руку, протянувшую хлеб… Да зачем же, бог отец помрачил умы ваши? Во всех христианских странах, – а кушать такие, что такое? равным образом уезда нашего далеко не стоят, – жиреет торговля, народы богатеют, безвыездно ищут выгоды своей… Лишь наш брат одни дремлем непробудно… Как во чуму – поодиночке бежит народ, – отчаянно… Леса полны разбойников… И те уходят много тараньки глядят… Скоро пустыней назовут русскую землю! Приходи, швед, англичанин, оттоман – владей…

Слезы чрезмерной досады брызнули изо синих мигалки Василия Васильевича. Софья, вцепясь ногтями на подлокотники, перегнулась из трона, – у самой дрожали щеки.

– Французов дозволять незачем, – сочно проговорил дворянин дворянин Федор Юрьевич Ромодановский. Софа впилась во него взором. Бояре затихли. Он, покачав чревом, ради спуститься для краю лавки, встал: коротконогий, из широкой спиной, не без; маленькой приглаженной головой, ушедшей на плечи. Холодно было взирать на раскосые темные иллюминаторы его. Бороду а ранее что-л. делает обрил, усы были закручены, крючкоподобный нюхалка висел надо толстыми губами. – Французских купцов нам никак не должно – последнюю рубашку снимут… Так… Вот новобрачный был во Преображенском у государя… Потеха, баловство… Верно… Но да смешно иногда разумная… Немцы, голландцы, мастера, корабельщики, офицеры, – труд знают… Два антресоль – Семеновский, Преображенский – безвыгодный нашим пандан стрельцам. Купцов иноземных нам невыгодный надо, а лишенный чего иноземцев безвыгодный обойтись… Заводить у себя железное дело, полотняное, кожевенное, стекольное… Мельницы назначать лещадь лесопилки, в качестве кого возьми Кукуе. Заводить флотилия – во сколько надо. А что такое? приговорим наша сестра нынче оброк сверху лапти… А, согласен ну-ка вас, – приговаривайте, ми по сию пору одно…

Он, якобы рассердясь, мотнул толстым лицом, закрученными усами, попятился, сел возьми лавку… В оный день-деньской боярская Дума во всех отношениях шиш далеко не приговорила…

0

В холодный сумерки числа гостей собралось во аустерии. Дурень официант по сию пору подбрасывал березовые хворост на очаг. «О, да страстно а у тебя, Монс!» – менструация играли на зернь равно карты, смеялись, пели. Иоганн Монс откупорил третью бочку пива. Он сбросил вялый пояс равным образом остался на одной фуфайке. Шея его была сизая. «Эй, Иоганн, твоя милость бы вышел встать горой держи морозе, у тебя бессчётно крови». Монс забывчиво улыбнулся, самовольно безграмотный понимая, что такое? вместе с ним. Шум голосов доносился личиной издалека, получи и распишись штифты навертывались слезы. Подхватил было червон кружек вместе с пивом, – далеко не туман их поднять, расплескал. Истома ползла соответственно телу. Он толкнул дверь, вышел получай морозик равно прислонился ко столбику по-под навесом. Высоко стоял бесчувственный месячишко на трех радужных огромных кругах. Воздух – плен морозных переливающихся игол… Снег – получи и распишись земле, сверху кустах равным образом крышах. Чужая земля, чужое небо, гибель бери всем. Он постоянно задышал… Что-то со невероятной быстротой близилось ко нему… Ax, лишь бы покамест однажды кинуть взор держи родную Тюрингию, – идеже комфортабельный городишко на долине меж гор по-над озером!.. Слезы потекли объединение его щекам. Режущая глоссалгия схватила сердце… Он нащупал дверь, со трудом открыл, равно земля свечей, дрожащие лица гостей показались пепельными. Грудь всколыхнулась, выдавила вопль, равно возлюбленный упал…

Так умер Иоганн Монс. Горем равно удивлением на долгое время поразила его танатология всех немцев. После него осталась вдова, Матильда, четверо детей равным образом три заведения – аустерия, мельничка равно ювелирная лавка. Старшую дочь, Модесту, этой осенью, имя богу, посчастливилось выработать замуж ради достойного человека, поручика Федора Балка. Оставались сиротами благодать да два маленьких – любящий равно Виллим. Как не раз бывает, состояние за смерти главы на родине оказались неграмотный эдак полоз хороши, обнаружились долговые расписки. Пришлось спихнуть вслед за долги мельницу равно ювелирную лавку. В сие горестное срок бесчисленно помог Лефорт деньгами да хлопотами. Дом из аустерией остался после вдовой, идеже Мотя равно Анхен число да найт об эту пору проливали горькие слезы.

0

– Маменька, звали?

– Сядь, ангел-хранитель Петенька…

Петрянка ткнулся в табурет, из досадой оглядывал матушкину опочивальню. Наталья Кирилловна, сидя в сравнении из чем него, ласково усмехалась. Ох, равно грязен, миди порвано. Палец обвязан тряпкой. Волосики – вихрами. Под веками – тень, ставни беспокойные…

– Петруша, ангелок мой, далеко не гневайся – выслушай…

– Слушаю, маменька…

– Женить тебя хочу…

Стремительно Петруня вскочил, размахивая руками, забегал ото озаренных ликов святителей вплоть до двери косо равно косо согласно спальне. Сел. Дернул головой… Большие ступни повернулись носками внутрь.

– На ком?

– Присмотрена, облюбована уж такая лапушка, – сизокрылый белый…

Наталья Кирилловна склонилась надо сыном, проведя до волосам, – хотела посетить во глаза. У него сплошь залились румянцем уши. Вынырнул из-под ее руки, снова вскочил:

– Да прежде мне, маменька… Право, ремесло есть… Ну надо, – приближенно жените… Не вплоть до того мне…

Задев плечом после косяк, сутуловатый, худой, вышел равно побежал, в качестве кого бешеный, по мнению переходам, вдалеке хлопнул дверью.



Глава четвертая

0

Ивашка Бровкин (Алешкин отец) привез за санному пути во Преображенское тьма-тьмущая мороженой птицы, муки, гороху равным образом бочку капусты. Это был харчевойьный налог Василию Волкову, – эконом собрал его не без; деревеньки и, ради благость никак не гнило, приказал волочить господину получи и распишись поляна службы, идеже у Волкова, в духе у стольника, умереть и неграмотный встать дворце имелась своя клетушка от чуланом. Въехав закачаешься двор, Ивашка Бровкин испугался равным образом снял шапку. Множество богатых саней равным образом возков стояло у Красного крыльца. Переговаривались получи утреннем морозе кучки нарядных холопов; кони, украшенные лисьими равно волчьими хвостами, балуясь, били незагрязненный снег, сердито визжали стоялые жеребцы. Вкруг дымящегося навоза суетились воробьи.

По открытой лестнице всходили равным образом сбегали золотокафтанные стольники да офицеры на иноземных кафтанах из красными отворотами, вместе с бабьими кудрявыми волосами. Ивашка Бровкин признал равным образом своего господина, – получи царских харчах Васильюшка Волков раздобрел, бородка кудрявилась, ходил важно, держась вслед бархатный кушак.

«Эх, задержат меня, никак не во благой пора приехал!» – подумал Ивашка. Разнуздал лошадь, бросил ей сенца. Подошла царская собака, нетерпимо желтыми глазами посмотрела сверху Ивашку, зарычала… Он умильно распустил безвыездно морщины: «Собаченька, батюшка, что такое? ты, что такое? ты…» Отошла, гнида сытая, далеко не укусила, знаменитость богу. Прошел мимо широкоплечий конюх.

– Ты что, бродяга, – содержать тогда расположился?..

Но туточки конюха окликнули, имя богу, а в таком случае бы целым Ивашке безграмотный выпутаться… Сено дьявол убрал, вьючная опять двадцать пять взнуздал. В сие промежуток времени приятно держи дворцовой вышке ударили на колокола. Засуетились холопы, – одни повскакали верхами сверху выносных коней, кое-кто прыгнули нате запятки, зверовидные задастые кучера расправили вожжи… На лестнице получай каждой ступени стали стольники, сдвинув шапки искривя. Из дворца повалили поезжане: отроки вместе с иконами, юноши из пустыми блюдами, – дорогие шапки, зеленые, парчовые, алобархатные кафтаны да шубы загорелись получи снегу почти осыпанными инеем плакучими березами. Понимая приличие, Бровкин стал креститься. Вышли бояре… Среди них – отроковица в многих шубах, одна любимее другой… Под рогастой кикой брови ее обильно набелены – белые, вежды – сизые – расписаны по висков, ланиты кругло, клюквенно нарумянены… Лицо во вкусе блин… В руке – отросток рябины. Красивая, веселая, как аз многогрешный погляжу – хмельная… Ее вели не без; крыльца около руки. Дворовые девки, пробегая мимо Ивашки, говорили:

– Сваха, гляди-ка, – мамыньки.

– Сенник приезжала убирать…

– Постель стелить молодым…

Гикнули конюха, микроклимат запел с бубенцов, завизжали полозья, посыпался седина от берез, – состав потянулся от равнину для сизым дымам Москвы. Ивашка глядел, разинув рот. Его серьезно окликнули:

– Очнись, разиня…

Перед ним стоял Василёк Волков. Как равным образом надлежит господину, – брови свирепо сдвинуты, бельма строгие, пронизывающие…

– Чего привез?

Ивашка поклонился во снежище и, вынув по вине пазухи цидулька через управителя, подал. Вася Волков отставил ногу, наморщась, стал читать: «Милостивый властелин пресветлый государь, посылаем тебе харчевойьный для того твоей милости запас. Прости интересах бога, ась? визави прежнего годы недобрано: гусей битых менее, а индюков равным образом ни получи каплю нет… Народишко на твоей милости деревеньке капли оскудел, пяточек душ на бегах ныне, контия да отнюдь не знаем, в качестве кого до тобой отвечать… А отдельные люди самочки насилу со голоду живы, питание чуточку поперед покрова хватило, едят лебеду. По текущий причине ремиз приключился».

Васёна Волков кинулся ко телеге: «Покажи!» – Ивашка рас-шпилил воз, трепеща с страху… Гуси тощие, куры синие, пытка на комках…

– Ты ась? привез? Ты зачем ми привез, собачара паршивый! – бешено закричал Волков. – Воруете! Заворовались! – Дернул с воза погонялка равно начал бить Ивашку. Тот стоял кроме шапки, малограмотный уклонялся, только лишь моргал. Хитрый был мужик, – понял: прослабило беду, хрен из ним постегает, помощью дубленка никак не больно…

Кнут переломился на черенке. Волков, разгораясь, схватил Ивашку после волосы. В сие момент с дворца памяти подбегали два во военных кафтанах. Ивашка подумал: «На подмогу ему, начинай – пропал…» Передний, – что-нибудь пониже ростом, – беспричинно налетел бери Волкова, ударил его во бок… Господин чуть-чуть далеко не упал, выпустив Ивашкины волосы. Другой, сколько повыше, – синеглазый, из длинным лицом, зычно засмеялся… И безвыездно трое начали спорить, лаяться… Ивашка испугался отнюдь не возьми шутку, опять двадцать пять стал держи колени… Волков шумел:

– Не потерплю бесчестья! Оба мои холопы! Прикажу смертным боем их безо пощады… Мне самодержец – неграмотный указка…

Тогда синеглазый, прищурясь, перебил его:

– Постой, постой, – повтори-ка… Тебе правитель – неграмотный указка? Алеша, слышал противные слова? (Ивашке.) Слышал ты?

– Постой, Санюша Данилыч… – Гнев махом слетел не без; Васьки Волкова. – В беспамятстве автор проговорил слова, ей-ей на беспамятстве… Ведь моего а раб меня но символически малограмотный до самого смерти…

– Пойдем для Петру Алексеевичу, затем разберемся…

Алексашка зашагал для дворцу, Волков – следовать ним, – получай полдороги стал довольно ради рукав. Третий безграмотный уходи ради ними, остался вблизи воза равно неслышно сказал Ивашке:

– Батя, так-таки сие я… Не узнал? Я – Алеша…

Совсем заробел Ивашка. Покосился. Стоит прозрачный юноша, на дорогом сукне, ясных пуговицах, накладные волосня прежде плеч, получай боку – палаш. Все может являться равно Алеша… Что после этого будешь делать? Ивашка отвечал двусмысленно:

– Конечно, в качестве кого нам безвыгодный признать… Дело отецкое…

– Здравствуй, батя.

– Здравствуй, правдивый отрок…

– Что дома-то у нас?

– Слава богу.

– Живете-то как?

– Слава богу…

– Батя, безвыгодный узнаешь твоя милость меня…

– Все может быть…

Ивашка, видя, ась? битья да страданья пуще безвыгодный будет, виргата шапку, подобрал обломанный кнут, сурово начал зашпиливать раскупоренный воз. Отрок неграмотный уходил, далеко не отвязывался. А может, равным образом во самом деле сие пропавший Алешка? Да что-нибудь с того, – высоко, значит, пташка поднялась. С большого ли ума признавать-то его – приличнее равным образом отнюдь не признавать… Все но зыркалки у Ивашки петляво стал щуриться.

– Отсюда бы ми на Москву надо, старушонка велела соли купить, безусловно денег ни полушки… Алтын бы пяток разве копеек восемь дали бы, следовать нами безвыгодный пропадет, человечество свои, отдадим…

– Батя, родной…

Алешка выхватил изо кармана горсть, верно никак не медных, – серебра: рубля вместе с три аль более. Ивашка обомлел. И в некоторых случаях принял во заскорузлую, во вкусе ковш, руку сии деньги, – затрясся, да колени самочки подогнулись – кланяться… Алеша махнул ручкой, убежал… «Ах, сынок, ах, сынок», – вполголоса причитывал Ивашка. Сощуренные зеницы его борзо посматривали, – безвыгодный видал ли сии деньга который с челяди? Две деньга сунул ради щеку с целью верности, накипь на шапку. Поскорее выгрузил воз, сдав благо господскому слуге лещадь расписку, и, нахлестывая вожжами, погнал во Москву.

* * *

Плохо бы отозвались Ваське Волкову его слова: «Мне-де фараон – малограмотный указка», – хлебнуть лиха бы ему от заплечными мастерами на приказе Тайных дел… Но, вскочив вслед Алексашкой на сени, возлюбленный повис у него получи и распишись руке, проволокся порядочно в соответствии с полу и, плача, умолил схватить кольцо не без; лалом, – сдернул не без; пальца…

– Смотри, шляхетский сын, сволочь, – проговорил Алексашка, сажая дорогое ошейник держи серединный палец, – во окончательный единожды тебя выручаю… Да покамест Алешке Бровкину дашь вслед ругательства деньгами или сукном… Понял?

Взглянув сверху лал, от усмешкой тряхнул париком равным образом сделай так получай точеных каблуках, покачивая плечами… Давно ли человек бери базарах его вслед напиток таскали, нюхнув пироги со слякотный зайчатиной? Ах, какую силу стал выманивать человек!.. Волков нерадостно побрел ко себя во каморку. Отомкнув здоровяк со звоном, бережно отыскал клин сукна… До слез следовательно жалко, обидно… Кому? Мужицкому сыну, холопу, коего плетью против морды – дарить! Погоревал. Крикнул слугу:

– Отнеси первой Преображенской роты барабанщику Алексею Бровкину, – скажешь, мол, кланяюсь, чтоб средь нами была любовь… – Вдруг, стиснув кулак, чудовищно – слуге: – Ты зубы-то невыгодный скаль, двину на зубы-то… С Алешкой выкладывай тихо, человечно, бережно, – он, подлец, ныне опасный…

Алексашка Меньшиков искал Петра согласно во всех отношениях палатам, идеже прислуга накрывали праздничными уборами лавки равным образом подоконники, стелили ковры, вешали слежавшиеся из-за долгие годы занавесы равно шитые жемчугом застенки в образа… Наливали лампады. Стук да суетня раздавались за всему дворцу.

Петра некто ес одного на сеннике, исключительно который убранном сва-хой, – пристройке помимо земляного наката бери потолке (чтоб молодые люди легли засыпать безвыгодный подо землей, в качестве кого во могиле). Петруня был во царском в целях малого выхода платье. В руке целое снова держал послушливый платочек, поставленный ему, от случая к случаю встречал сваху. Платочек был изорван на лохмотья зубами. Петр, на лету взглянув получи и распишись Алексашку, залился румянцем…

– Убранство красивое, – проговорил Алексашка певуче, – подобно как на раю про ангелов приготовлено…

Петруха разжал хлебогрызка равным образом хохотнул. Указал возьми постель:

– Чепуха какая…

– Окажется новобрачная ладная, горячая, в такой мере – да безвыгодный чепуха… Лопни глаза, мин херц, слаще сего ничто нет…

– Врешь твоя милость все…

– Я-то от четырнадцати полет сие знаю… Да вновь какие шкуры-девки попадались… А твоя-то, говорят, распрекрасная краля…

Пётра афористично передохнул. Опять оглянул рубленый сарай со на фальцете прорубленными во трех стенах цветными окошками. В простенках – тегеранские ковры, настил застлан ковром со птицами равно единорогами. В углах воткнуто четверик стрелы, в каждой повешено соответственно мешок соболей да калач. На двух сдвинутых лавках, бери двадцати семи ржаных снопах, возьми семи перинах постлана шелковая одр со множеством подушек на жемчужных наволоках, поверх сверху них лежала меховая шапка. В ногах куньи одеяла. У постели стояли липовые бочки со пшеницей, рожью, овсом равным образом ячменем…

– Что ж, твоя милость приблизительно ее равным образом неграмотный видел? – спросил Петр.

– Мы от Алешкой челядинцев подкупили равным образом возьми крышу лазили. Никак нельзя… Невеста во потемках сидит, родимая с нее ни в шаг, – сглазу боятся, воеже безграмотный испортили… Сору малограмотный велено с ее светлицы выносить… Дядья Лопухины число равным образом Никс в области двору ходят не без; пищалями, саблями…

– Про Софью узнавал?

– Что ж, – побесилась, а неужто возлюбленная может наложить вето тебе жениться? Ты смотри, мин херц, в качестве кого сядете от новожен ради стол, синь порох далеко не ешь, неграмотный пей… А захочешь испить, оглянись для меня, аз многогрешный подам чашу, с нее да пей…

Петрянка вдругорядь укусил драный платочек.

– В слободу съездим? Никто чтоб малограмотный узнал… На часок… А?

– Не проси, мин херц, неотложно равно безвыгодный думай об Монсихе…

Петруся вытянул шею, раздул ноздри, бледнея.

– Волю взял со мной говорить! (Схватил Алексашку из-за грудь, – отлетели пуговицы…) Осмелел? – Сопнув, тряхнул еще, же отпустил, да – спокойнее: – Принеси шубу поплоше… Выйду на огород, тама подашь сани…

0

Свадьбу сыграли во Преображенском. Званых, за вычетом Нарышкиных равным образом невестиной родни, было мало: есть такие изо ближних бояр, истинно Болюся Алексеевич Голицын, безусловно Федор Юрьевич Ромодановский. Наталья Кирилловна позвала его на посаженые отцы. Царь Иваня никак не был способным присутствовать после немочью, Соня на нынешний праздник уехала в богомолье.

Все было соответственно древнему чину. Невесту привезли от утра изумительный фаланстер равным образом стали одевать. Сенные девки, вымытые на бане, во казенных венцах да телогреях, пели, далеко не смолкая. Под их песни боярыни равно подружки накладывали нате невесту легкую сорочку да чулки, красного шелка длинную рубаху вместе с жемчужными запястьями, китайского шелка однолетник со просторными, прежде полу, рукавами, непостижимо вышитыми травами равным образом зверями, для шею убранное алмазами, бобровое, вот постоянно плечи, ожерелье, им приблизительно стянули горло, – Доня еле-еле безвыгодный обмерла. Поверх летника – безграничный опашень клюквенного сукна со ста двадцатью финифтяными пуговицами, до этих пор через – подволоку, сребротканую, нате легком меху, мантию, горестно шитую жемчугом. Пальцы унизали перстнями, хлопалки оттянули звенящими серьгами. Волосы причесали приближенно туго, аюшки? обрученка невыгодный могла сморгнуть глазами, косу переплели множеством лент, в голову воздели высокий, на виде города, венец.

Часам ко трем Авдокея и Евдокея Ларионовна была малость жива, – как бы восковая, сидела в собольей подушечке. Не могла хоть глазеть в сласти, что-то были принесены на дубовом пожертвование через жениха на подарок: сахарные звери, пряники не без; оттиснутыми ликами угодников, огурцы, варенные во меду, орехи равно изюм, крепенькие рязанские яблоки. По обычаю, тогда но находился костяной ларчик не без; рукодельем равно другой, медный, вызолоченный, от кольцами да серьгами. Поверх лежал группа березовых хворостин – розга.

Отец, окольничий Ларион Лопухин, коего со сего дня приказано вызывать Федором, в таком случае да профессия входил, облизывая пересохшие губы: «Ну, как, ну, что-то невеста-то?» – жиловатый носик окостенел у него… Потоптавшись, спохватывался, уходил торопливо. Мать, Евстигнея Аникитовна, давнёшенько обмерла, привалившись для стене. Сенные девки, отнюдь не евшие от зари, начали похрипывать.

Вбежала сваха, махнула трехаршинными рукавами.

– Готова невеста? Зовите поезжан… Караваи берите, фонари зажигайте… Девки-плясицы где? Ой, мало… У бояр Одоевских дюжина плясало, а шелковица так-таки царя женим… Ой, милые, невестушка-то – благолепие неописанная… Да идеже уже такие-то – равным образом не тут-то было их… Ой, милые, бесценные, ась? но вас сделали, кроме ножа зарезали… Невеста-то у нас неприкрытая… Самую главное забыли… Покров, покров-то где?

Невесту покрыли сверху венца белым платом, почти ним цыпки ей сложили возьми груди, голову велели придерживать низко. Евстигнея Аникитовна втихомолку заголосила. Вбежал Ларион, неся преддверие собою, в качестве кого получи и распишись приступ, благословляющий образ. Девки-плясицы махнули платочками, затоптались, закружились:

Хмелюшка сообразно выходам гуляет, Сам себя хмелек выхваляет, Нету меня, хмелюшки, лучше… Нету меня, хмеля, веселее…

Слуги подняли сверху блюдах караваи. За ними идем фонарщики со слюдяными фонарями для древках. Два свечника несли пудовую невестину свечу. Дружка, во серебряном кафтане, после плечо обвязанный полотенцем, Петька Лопухин, двоюродный брательник невесты, нес миску из хмелем, шелковыми платками, собольими равным образом беличьими шкурками равно горстью червонцев. За ним два дядьев, Лопухины, самые расторопные, – известные сутяги равным образом ябедники, – держали путь: следили, воеже последняя стержень в колеснице никак не перебежал невесте дорогу. За ними сватовщица равным образом подсвашка вели перед рычаги Евдокию, – ото тяжелого платья, ото поста, с страха у бедной подгибались ноги. За невестой двум старые боярыни несли возьми блюдах, – одна – бархатную бабью кику, другая – убрусы для того раздачи гостям. Шел Ларион во собранных со сумме рода мехах, нате стадия спереди – Евстигнея Аникитовна, подо заключение валила все невестина родня, на скорую руку теснясь во узких дверях да переходах.

Так вступили на Крестовую палату. Невесту посадили подо образа. Миску не без; хмелем, мехами да деньгами, блюда вместе с караваями поставили получай стол, идеже сделано расставлены были солонки, перечницы равно уксусницы. Сели соответственно чину. Молчали. У Лопухиных натянулись, высохли глаза, – боялись, безвыгодный содеять бы промаха. Не шевелились, безграмотный дышали. Сваха дернула Лариона после рукав:

– Не томи…

Он медленным темпом перекрестился да послал невестину дружку объявить царю, что-нибудь сезон топать по части невесту. У Петьки Лопухина, рано или поздно уходил, дрожал сбритый промявшийся затылок. Трещали лампады, никак не колебалось свет свечей. Ждать пришлось долго. Сваха когда-когда щекотала у невесты меж ребер, чтоб дышала.

Заскрипели лестницы бери переходах. Идут! Двое рынд, тихо появясь, стали у дверей. Вошел посаженый отец, Федор Юрьевич Ромодановский. Пуча глазищи получи и распишись отблескивающие оклады, перекрестился, следовать руку поздоровался со Ларионом равным образом сел в противовес невесты, грабки сунул на пальцы. Снова молчали небольшое время. Федор Юрьевич сказал густым голосом:

– Подите, просите царя равным образом великого князя всея России, чтобы, никак не мешкав, изволил шествовать ко своему делу.

Невестина родня моргнула, глотнула слюни. Водан с дядьев вышел визави государю. Он ранее близился, – молод, отнюдь не терпелось… В калитка влетели клубы ладана. Вступили – рослый, буй-новолосый благовещенский протопоп, держа дуролом со мощами орден равным образом хорошо махая кадилом, да молоденький дворцовый поп, скудно кому пилотируемый (знали, зачем Петря прозвал его Битка), кропил праведный водою красного сукна дорожку. Меж ними шел ветхий, слабого-лосый митрополит в во всех отношениях блаженном чине.

Невестина родня вскочила. Ларион выбежал ради стола, упал возьми колени промеж палаты. Свадебный тысяцкий, Бориска Алексеевич Голицын, вел подо руку Петра. На царе были бармы да отцовские, – ему еле-еле неграмотный объединение колена, – золотые ризы. Мономахов вершина Софьюшка приказала невыгодный давать. Петруша был непокрыт, темные завлекалки расчесаны получи пробор, бледный, зенки стеклянные, немигающие, выпячены желваки не без; боков рта. Сваха забористей подхватила Евдокию, – почуяла перед рукой, в качестве кого у нее задрожали ребрышки.

За женихом шел ясельничий, Никиха Зотов, кому было поручено оберегать свадьбу через порчи колдовства да владеть чин. Был дьявол трезв, чист равно светел. Лопухины, те, ась? постарше, переглянулись: князь-папа, кутилка, бесстыдник, – малограмотный такого ждали ясельничим… Левуся Кириллыч равно белоголовый Стрешнев вели царицу. Для сего дня вынули изо сундуков старые ее наряды – милого персикового цвета летник, заморским бисером сшитый нежными травами опашень… Когда надевала, – плакала Наталья Кирилловна об невозвратной молодости. И шла безотлагательно красивая, статная, наравне на былые года…

Борюша Голицын, подойдя для тому изо Лопухиных, кто именно сидел рядышком от невестой, да зазвенев на шапке червонцами, сказал громко:

– Хотим князю откупить место.

– Дешево неграмотный продадим, – ответил Лопухин и, на правах полагалось, загородил рукой невесту.

– Железо, аргентан или — или золото?

– Золото.

Боряха Алексеевич высыпал на тарелку мошна и, взяв Лопухина вслед руку, свел из места. Петр, стоявший внутри бояр, усмехнулся, его осторожно стали подталкивать. Голицын взял его подо локти да посадил рядышком из невестой. Пётра ощутил горячую плавность ее бедра, отодвинул ногу.

Слуги внесли да поставили первую перемену кушаний. Митрополит, закатывая глаза, прочел молитвы да благословил еду да питье. Но пустое место невыгодный дотронулся впредь до блюд. Сваха поклонилась во подпояска Лариону да Евстигнее Аникитовне:

– Благословите невесту чесать да крутить.

– Благословит бог, – ответил Ларион. Евстигнея токмо про-шевелила губами. Два свечника протянули глушеный палица в ряду женихом да невестой. Сенные девки на дверях, боярыни равно боярышни из-за столом запели подблюдные песни – невеселые, протяжные. Петр, косясь, видел, вроде вслед за шевелящимся покровом суетятся свахонька равным образом подсваха, шепчут: «Уберите ленты-то… Клади косу, закручивай… Кику, кику давайте…» Детским тихим голосом заплакала Евдокия… У него жар застучало сердце: запретное, женское, сырое – плакало рядом него, загадочно готовилось ко чему-то, что несть слаще держи свете… Он вплоть приблизился для покрывалу, почувствовал ее дыханпе… Сверху выскакнуло размалеванное физиомордия свахи со веселым ртом прежде ушей.

– Потерпи, государь, немного томиться-то…

Покрывало упало, наречённая сидела вновь из закрытым лицом, хотя еще на бабьем уборе. Обеими руками свахонька взяла с миски опьянение равным образом осыпала Петра равно Евдокию. Осыпав, омахала их соболями. Платки да червонцы, который лежали на миске, стала расшвыривать гостям. Женщины запели веселую. Закружились плясицы. За дверями ударили бубна равным образом литавры. Борюля Голицын резал караваи да сыр да совокупно не без; ширинками раздавал в области чину сидящим.

Тогда прислуга внесли вторую перемену. Никто изо Лопухиных, ради безвыгодный показать, сколько голодны, нисколько неграмотный ел, – отодвигали блюда. Сейчас а внесли третью перемену, равным образом свашенька зычно сказала:

– Благословите молодых править ко венцу.

Наталья Кирилловна да Ромодановский, Ларион равным образом Евстигнея подняли образа. камень да Евдокия, не присаживаясь рядом, кланялись перед полу. Благословив, Ларион Лопухин отстегнул с пояса стек равно ударил дочурочка по части спине три раза – больно.

– Ты, доченька моя, знала отцовскую плеть, передаю тебя мужу, ныне безвыгодный ваш покорнейший слуга после ослушанье – бичевать тебя бросьте половина этот плетью…

И, поклонясь, передал бич Петру. Свечники подняли фонари, военачальник подхватил жениха почти локти, свахи – невесту. Лопухины хранили путь: девку одну, торопливо вслед нуждой хотевшую перейти дорогу, приближенно пхнули – люди уволокли на волоске живую. Вся оловянная переходами равно лестницами как черепаха двинулась на дворцовую церковь. Был уж восьмой час.

Митрополит никак не спешил, служа. В церкви было холодно, жерло насквозь бревенчатые стены, после решетками морозных окошек – мрак. Жалобно скрипел сума переметная бери крыше. Петряй видел одну исключительно руку неведомой ему бабье сословие подо покрывалом – слабую, со двумя серебряными колечками, от крашеными ногтями. Держа капающую свечу, возлюбленная дрожала, – синие жилки, коротенький мизинец… Дрожит, на правах покорный хвост… Он отвел глаза, прищурился нате огоньки низенького иконостаса…

…Вчера беспричинно равным образом малограмотный посчастливилось сказать последнее «прости» из Анхен. Вдова Матильда, увидев подъезжавшего на простых санях Петра, кинулась, целовала руку, рыдала, что-де погибают через бедности, слыхом не слыхивать дров ага того-сего, а бедная Анхен третьи кальпа лежит во бреду, на горячке… Он отстранил вдову равным образом побежал в области лестнице для девушке… В спаленке – огонек масляной светильни, получай полу – лопух таз, сброшенные туфельки, душно. Под кисейным пологом возьми подушке раскинуты букли жаркими прядями, лобик равным образом лупилки Анхен прикрыты мокрым полотенцем, знойный жевало обметало… Петруня вышел получи и распишись цыпочках равно вдове во суточные ладони высыпал пригоршню червонных (Сонькин подаренье Петру для свадьбу)… Алексашке велено дата равно Никта охранять у вдовы, разве достаточно необходимость – во аптеку, либо — либо диабетичка запросит некоторый еды заморской, – с намерением отхватить из-под земли…

Протопоп равно священник Битка безграмотный жалели ладана, свечи виднелись, что на тумане, иерихонским ревом долголетие возглашал дьякон. Петряй заново покосился – связи Евдокии дрожит далеко не переставая. В титьки у него как вырастал прохладный склянка гнева… Он ахнуть отнюдь не успеешь выдернул у Евдокии свечу равным образом сжал ее хрупкую неживую руку… По церкви пронесся застращанный шепот. У митрополита затряслась лысая голова, ко нему подскочил Борюля Голицын, шепнул что-то. Митрополит заторопился, певчие запели быстрее. Петруся продолжал очень сдавливать ее руку, глядя, на правах лещадь покровом целое вверх клонится башка жены…

Повели окрест аналоя. Он зашагал стремительно, Евдокию подхватили свахи, а так бы упала… Обрачились… Поднесли для целованию бесстрастный дуролом крест. Доняха опустилась получи и распишись колени, припала анфас ко сафьяновым сапогам мужа. Подражая ангельскому гласу, нараспев, нетуго проговорил митрополит:

– Дабы душу спасти, повелось ибо мужу уязвляти жену свою жезлом, игбо мясо грешна да немощна…

Евдокию подняли. Сваха взялась после и концы в воду покрывала: «Гляди, гляди, государь», – и, подскокнув, сорвала его из несовершеннолетний царицы. камень ненасытно взглянул. Низко опущенное, измученное полудетское личико. Припухший через слез рот. Мягкий носик. Чтобы замаскировать бледность, невесту белили да румянили… От горящего круглого взгляда мужа она, дичась, прикрывалась рукавом. Сваха стала отклоняться рукав. «Откройся, царица, – нехорошо… Подними глазки…» Все компактно обступили молодых. «Бледна что-то», – проговорил Лёся Кириллович… Лопухины дышали громко, готовые спорить, разве Нарышкины начнут строжить молодую… Она подняла карие глаза, застланные слезами. Петруша прикоснулся поцелуем ко ее щеке, цедилка ее кишка тонка пошевелились, отвечая… Усмехнувшись, симпатия поцеловал ее во губы, – симпатия всхлипнула…

Снова пришлось переть на ту а палату, идеже обкручивали. По пути свахи осыпали молодых льном равно коноплей. Семечко льна прилипло у Евдокии для нижней губе – таково да осталось. Чистые, на красных рубахах мужики, с умыслом пригнанные изо Твери, живописно равным образом немятежно играли возьми сурьмах равным образом бубнах. Плясицы пели. Снова подавали холодную равно горячую еду, – сегодня уж регулы ели ради обе щеки. Но молодым усиживать было неприлично. Когда вносили третью перемену – лебедей, до ними поставили жареную курицу. Борюша взял ее руками вместе с блюда, завернул во дорожка и, поклонясь Наталье Кирилловне равным образом Ромодановскому, Лопухину равно Лопухиной, проговорил весело:

– Благословите принуждать молодых опочивать…

Уже подвыпившие, всей гурьбой родные да краски повели царя да царицу на сенник. По пути на темноте какая-то женщина, – малограмотный разобрать, – на вывороченной шубе, от хохотом, заново осыпала их изо ведра льном равным образом коноплей. У открытой двери стоял Никиха Зотов, держа голую саблю. Петря взял Евдокию после плечи, – симпатия зажмурилась, откинулась, упираясь, – толкнул ее на сарай равным образом энергично обернулся ко гостям: у них пропал смех, в некоторых случаях они увидели его глаза, попятились… Он захлопнул вслед за лицом плита и, глядючи для жену, стоящую от прижатыми для грудь кулачками у постели, принялся лущить заусенец. Черт знает, по образу было неприятно, нехорошо, – недовольство эдак равно кипела… Свадьба проклятая! Потешились старым обычаем! И каста вот, – есть смысл девчонка, трясется, в качестве кого овца! Он потащил не без; себя бармы, скинул после голову ризы, бросил в стул:

– Да твоя милость сядь… Авдотья… Чего боишься?

Доня коротко, покорливо кивнула, а вкарабкаться бери такую высоченную шлямка безграмотный могла равным образом растерялась. Присела возьми бочку со пшеницей. Испуганно покосилась сверху мужа равно покраснела.

– Есть хочешь?

– Да, – тихонько ответила она.

В ногах кровати получай блюде стояла та самая жареная курица. Петр отломил у нее ногу, сразу, – без участия хлеба, соли, – стал есть. Оторвал крыло:

– На.

– Спасибо…

0

В конце февраля русское войска сызнова двинулось бери Крым. Осторожный Мазепа советовал шагать берегом Днепра, строя осадные городки, так Василию Васильевичу да поперхнуться было запрещается что-то около медлить: скорее, скоренько желал некто всыпать впредь до Перекопа, на бою снести бесславие.

В Москве до этих пор ездили для санях, а тогда куриной слепотой за-бархатели курганы, буря получи зазеленевшей равнине рябил пелену поемных озер, обувь шли в области ним по части колена. То равным образом занятие во прорывах весенних туч слепило солнце. Ах, равным образом мир после этого была, черная, родящая, – золотое дно! Пригнать бы семо лесных равным образом болотных мужиков, – в области хлопалки ходили бы на зерне. Но в обход – ни оживленный души, всего только косяки журавлей, долго крича, пролетали во выси. Слезами пленников были политы сии степи, – с века на долго большое число русских людей проходили здесь, уводимые татарами во неволю, – возьми константинопольские галеры, на Венецию, Геную, Египет…

Казаки хвалили степь: «Здесь жатва шуточное труд – сам-двадцать, плюнь – бревно вырастет. Кабы далеко не татары проклятые, понастроили бы наш брат после этого хуторов». Ратники с северных губерний дивились такого типа пышной земле. «Эта кампания справедливая, – говорили, – вы можно, чтоб такая грунт лежала без участия пользы». Ополченцы-помещики приглядывали места чтобы усадеб, спорили по причине дележа, бегали на дом ко Василию Васильевичу кланяться: «В случае Вседержитель даст достигнуть сии места, пожаловал бы король онсица ластовица землицы через имярек балки давно кургана из каменной бабой…»

В мае стодвадцатитысячное московское равным образом украинское рать дошло до самого широкой, обильной пастбищами равно вплавь Зеленой Долины. Здесь казаки привели ко Василию Васильевичу «языка» – крепенького, лоснящегося ото загара краснобородого татарина во ватном халате. Васюня Васильевич поднес платочек для носу, воеже малограмотный слышать бараньего татарского смрада, приказал допросить. С языка сорвали халат, – ощерив мелкие зубы, крымчанин завертел сизообритой головой. Угрюмый казаченьки с плеча полоснул его плетью в соответствии с смуглым плечам. «Бачка, бачка, выше- безвыездно говорил», – затараторил татарин. Казаки перевели: «Гололобый бачит, що ставка достаточно недалече равным образом самовластно правитель около ней…» Василька Васильевич перекрестился равно послал следовать Мазепой. К вечеру развернутое войско, вместе с конницей нате правом равным образом левом крыле, от обозом да пушками посредине, двинулось сверху татар.

Едва по-над низкой истоптанной равниной поднялся хлеб оранжевого солнца, русские увидели татар. Конные кучки их съезжались равно разъезжались. Вася Васильевич, галерея получи возу, разглядывал на подзорную трубу пестрые халаты, острые шлемы, скуластые зло-веселые лица, конские хвосты получи копьях, важных мулл на зеленых чалмах. Это была передовые позиции порция орды.

Отряды конных поворачивали, съезжались, сбивались во плотную кучу. Поднялась пыль. Пошли! Скача, татары развертывались лавой. Донесся резкий вой. Их затягивало пылью, гонимой русским на лицо. Труба задрожала во руках Василия Васильевича. Его конь, принайтовленный для возу, шарахнулся, обрывая узду, – изо шеи его торчала оперенная стрела… Наконец! – натужно грохнули пушки, затрещали мушкеты, – всё-таки закрылось клубами белого дыма. О покров Василия Васильевича звякнуло крица стрелы – что однова наперекор сердца. Содрогнувшись, перекрестил сие место…

Стреляли паче часу… Когда развеялся дым, получи равнине билось ряд лошадей, валялось перед сотни трупов. Татары, отбитые огнем, уходили вслед окоем. Было приказано торговать обед, подогревать коней. Раненых положили получи телеги. Перед закатом сызнова двинулись от великим бережением для Черной Долине, идеже нате речке Колончаке стоял король вместе с ордой.

Ночью поднялся богатырский ветр со моря. Затянуло звезды. Отдаленно ворчало, погромыхивало. В непроглядных тучах открывались невиданные зарницы, озаряя серую равнину – песок, полынь, солончаки. Войска двигались медленно. В пятом часу раскололось небо, равным образом во табор упал кровавый столб, – расплавило пушку, убило пушкарей, налетел вихрь, – валил со ног, рвало епанчи да шапки, фураж не без; телег. Слепя глаза, полыхали молнии. Велено было взмести Донскую божью царица небесная равным образом обманывать войско.

Дождь полил возьми рассвете. Сквозь гонимую ветром пелену его в правом крыле войска увидали орду: татары приближались полумесяцем. Не давши русским опомниться, опрокинули конницу да загнали передний множество на обоз. Фитили пушек малограмотный горели, получай полках ружей отсырел порох. Плеск дождя заглушал крики раненых. Перед тройным недалеко телег татары остановились. У них отмокли тетивы луков, да стрелы падали без участия силы.

Васюра Васильевич пеший метался сообразно обозу, бил плетью пушкарей, хватался из-за колеса, вырывал фитили. В глаза, на пасть хлестало дождем. Все но пушкари ухитрились, – накрывшись тулупами, высекли огонь, подсыпали сухого пороху да – бухнули артиллерия свинцовыми пульками за татарским коням… На левом крыле до чертиков рубился Мазепа вместе с казаками. И смотри тихонько закричали муллы, – татары отступили, скрывались во ненастной мгле.

0

«Государю моему, радости, царю Петру Алексеевичу… Здравствуй, мир мой, в много лет…»

благоволение измаялась, писавши. Щепоть, безвыездно три пальца, коими кучно держала гусиное стиль у самого конца, измазала чернилами. Портила незаинтересованный лист, – либо буквы выходили отнюдь не те, либо сажала пятна. А желательно обоссать где-то приветливо, так чтобы Петенька порадовался письмецу.

Но чернилами для бумаге неужели скажешь, нежели полным-полна сердце? На дворе – апрель. Березы, как бы на цыплячьем пуху, – зазеленели. Плывут снежные облака со синими донышками.

Евдоня глядела получи них, глядела, равно ресницы налились слезами, – должен быть, сдуру… Покосилась получи дверь, – отнюдь не вошла бы свекровь, неграмотный увидела… Рукавом вытерла глаза. Наморщила лобик.

…Чего бы до этих пор начертать ему?.. Уехал, голубчик, сверху Переяславское водоем да неграмотный отписывает, в некоторых случаях поджидать его назад… А в таком случае бы нераздельно говели, заутреню стояли бы… Разговлялись… (Евдокия вспомнила курицу, – как бы ели ее позже венчания, – покраснела да оборона себя засмеялась…) На центральный дата не грех агукнуть девок – выступать получи и распишись лугу на подкучки, разглаживать яйца… Песни, хороводы. На качелях – смеяться, во жмурки бегать. Написать да не сделаете насчет это?.. Петенька, милый, голубчик, приезжа-ай, соскучила-ась… Разве напишешь! – да букв к сего блистает своим отсутствием таких…

Она ещё взяла эгретка и, шевеля губами, вывела:

«Просим милости: пожалуй, государь, буди для нам, далеко не замешкав… Женишка твоя, Дунька, челом бьет…»

Перечла равно обрадовалась, – весть здорово написано. Батюшки, оглашенная! – а относительно свекровь-то неграмотный помянула. Переписывай сейчас во четвертый раз… Ах, свекровь, матушка, Наталья Кирилловна, – суровенькая!.. Как ни ластись, – весь чего-нибудь найдет, что-нибудь невыгодный ладно… Почему, мол, тоща? И неграмотный тоща совсем: все, который надо, – кругленькое… Почему Петруша держи второстепенный месяцок ото тебя ускакал нате Переяславское озеро? Что но ты: затхлая или, может быть, охламонка тоскливая, почто с тебя мужу, по образу ото чумной язвы, получай кайма света должно бежать?.. И отнюдь не дура, да неграмотный язва… Сами виноваты, – на какого хрена допустили для нему Лефорта, Алексашку согласен немцев, они да сманили лапушку в Переяславское озеро, равным образом поплоше вновь куда-нибудь сманят.

Евдоня разъяренно окунула перо. Но подняла глаза, – через зеленка берез ненаваристый знать падал на раскрытое окно, держи подоконнике надувал горло, топтался голубь, равно пока что какие-то перо посвистывали… Пахло лугами… И получи и распишись четвертый белотелый карта – нарост сле-зища… Вот наказанье!..

0

Что ни праздник – письмище с жены другими словами матери: лишенный чего тебя, мол, скучно, бойко ли вернешься? Сходили бы нераздельно для Троице… Скука старозаветная! Петру безграмотный в таком случае что-то отвечать, – перелистывать сии корреспонденция было недосуг. Жил симпатия во новорубленной избе для самой верфи получай берегу широкого Переяславского озера, идеже только что-то не оконченные двоечка корабля стояли нате стапелях равно стрелах. Крыли палубы, кончали колоть получай корме деревянные морды. Третий корабль, «Стольный поток Прешпург», был поуже спущен, – тридцатник восемь шагов по части ватерлинии, со крутым носом, украшенным золоченой мореходный девкой, не без; высокой кормой, идеже поверху пристроена кают-компания. На плоской крыше ее, огороженной точеными перилами, – адмиральский мостик да важный неподвижный фонарь. Под верхней палубой от каждой стороны на откинутые люки высовывалось по мнению восьми пушек. Сходящиеся наверх борта черным-черно блестели смолой.

Поутру, если немножечко дымилось озеро, трехмачтовый вертолетоносец предлогом висел во воздухе, вроде в дивных голландских картинах, что-то подарил Борюля Голицын… Ждали всего лишь ветра, с тем пойти во стержневой рейс. Как назло, вторую неделю листовка отнюдь не шевелило получай деревьях. Лениво плыли по-над озером облака от синими донцами. Поднятые паруса всего лишь плескались, повисали. Петряй невыгодный отходил ото Картена Брандта. Старику немоглось вновь не без; февраля, – разрывало сердце мокрым кашлем. Все же, увертанный на тулупчик, некто огульно число был получи верфи, – сердился, кричал, а в отдельных случаях равным образом дрался после ленивость либо — либо глупость. Особым указом пригнали сверху верфь душ сто пятьдесят монастырских крестьян: плотников, продольных пильщиков, кузнецов, землекопов равно надежных баб – стегать паруса. Полсотни потешных, отписанных ото полков, обучались тогда морскому делу: промышлять равным образом фиксировать концы, взбираться сверху мачты, прислушиваться команду. Учил их иноземец, сын изо Португалии, – Памбург, крючконосый, вместе с черными, равно как щетка, усами, злой, сатана, мореходный разбойник. Русские для него говорили, сколько личиной бы его безграмотный единодержавно присест вслед его обстановка вешали, верно демон ему помог – жив остался, попал для нам.

Петру сил в отлучке до чего никак не терпелось. Рабочих хоть сколько-нибудь огонь будили барабаном, а ведь равно палками. Весенние ночи короткие, – многие народище падали ото усталости. Никитка Зотов безвыгодный поспевал строчить – его в. г. ц. да в. к. всея В. М. да Б. Р. с. – указы соседним помещикам, дабы ставили корм, – везли бы сверху верфь хлеб, птицу, мясо. Помещики не без; перепугу везли. Труднее было получать денег. Хотя Соня да рада была, что-нибудь братец забился сызнова дале ото Москвы, идеже €бы ему – переворотиться в потешном корабле, только денег во приказе Большого дворца котенька наплакал: однако поглотила крымская война.

Когда бывало Францу Лефорту выходить со службы равным образом явиться возьми Переяславскую верфь, – начиналось веселье. Он привозил вин, колбас, сластей да – от подмигиванием – благодарность через Анны Монс: выздоровела, до этих пор красивее стала, равным образом просит-де милости герра Петера – во хмелю во гостинец двушничек цитрона.

В новорубленной избе на ланч равно пир на широкую руку поднимали стаканы следовать громадный переяславский флот. Придумали пользу кого него отличный стяг – на три полотнища: белое, синее равным образом красное. Иноземцы рассказывали оборона былые плавания, бури равным образом морские битвы. Памбург, расставив ноги, шевеля усами, кричал по-португальски, мнимый равным образом на самом деле для пиратском корабле. Петруся пил сии речи глазами равно ушами. Откуда бы ему, сухопутному, таково не надышаться на кого море? Но некто сообразно ночам, горизонтально получи и распишись полатях возле вместе с Алексашкой, в сне видел волны, тучи по-над водным простором, призраки проносящихся кораблей.

Калачом безвыгодный завлечь на Преображенское. Когда бог досаждали вместе с письмами, – отписывался:

«Вселюбезнейшей равно пуще живота телесного дражайшей матушке царице Наталье Кирилловне, не стоящий сынишка твой Петрунька, во работе пребывающий, – благословения прошу, относительно твоем здравии слышать желаю. А что такое? изволила ми приказывать, чтоп ми состоять на Преображенском, да автор являться готоф, токмо урнинг патикус профессия есть: суды целое во отделке, ради канатами занятие стоит. И в отношении книга милости прошу, чтоп те канаты ис Пушкарского приказу малограмотный мешкав прислали бы. И от тем бытье наше продолжица. По сем благословения прошу. Недостойный Петрус».

0

Теперь мимо избы Ивашки Бровкина ходили, – снимали шапку. Вся село знала: «Ивашкин выходец – Лёха – сильненький, у царя изнаночная рука, Ивашке только лишь моргнуть – неотложно ему денег – насколько нужно, столько отсыпет». На Алешкины деньга (три рубля не без; полтиной) Бровкин купил телку добрую – вслед один из половиной рубля, овцу – три гривенника со пятаком, четырех поросят за три алтына, справил сбрую, поставил новые потерна равно у мужиков около яровое снял восемь десятин земли, дав целкач деньгами, мера водки равно обещав пятый снопочек вместе с урожая.

Стал нате цирлы человек. Подпоясывался малограмотный лыком объединение кострецу, а московским кушаком лещадь груди, с намерением выпирал пресыщенный живот. Шапку надвигал держи самые брови, бороду задирал. Такому поклонишься. И вновь говорил: «Погоди, по части осени съезжу ко сыну, возьму денег, – мельницу поставлю». Волковский ректор его еще отнюдь не тыкал – Ивашкой, так звал дипломатически Бровкиным. От барщины освободил…

И сыновья – помощники – подрастали. Якуха всю эту зиму ходил во соседнюю деревню ко дьячку – учился грамоте, Гаврилка вытягивался во красивого парня, меньшой, Артамошка, тихоня, был также малограмотный безо ума. Детьми Ивашку Царь славы безграмотный обидел. К дочери, Саньке, ужак сватались, же согласно нынешнему положению пахнуть ее ради своего брата – мужика-лапотника, – сие до настоящий поры требуется было подумать…

В июле прошел слух, зачем отряд возвращается с Крыма. Стали до второго пришествия ратников, отцов равно сыновей. По вечерам бабы выходили держи взгорок – вперять бери дорогу. От бродящего божьего человека узнали, аюшки? на соседних деревнях впрямь вернулись. Начали бабы плакать: «Наших-то побили…» Наконец появился получи и распишись деревне воитель Цыган, целый зарос железной бородой, бельма выбит, рубаха, брюки сгнили нате теле.

Бровкин не без; семьей ужинали получай дворе, хлебали суп из солониной. В пролив постучали: «Во фамилия отца равно сына равно святого духа…» Ивашка опустил ложку, недоверчиво поглядел получай ворота.

– Аминь, – ответил. И громче: – Мотри, у нас кобели злые, постерегись.

Яшка отодвинул щеколду, равным образом вошел Цыган. Оглядел двор, дом и, раскрыв глотка от выбитыми зубами, – гаркнул хрипло:

– Здорово! – Сел в обрубок у стола. – На прохладе ужинаете? В избе мухи, аюшки? ли, надоедают?

Ивашка зашевелил бровями. Но после этого Санька как вздумается пододвинула Цыгану чашку со щами, вытерла передником ложку, подала.

– Откушай, батюшка, из нами.

Бровкин удивился Санькиной смелости… «Ужо, – подумал, – из-за косы возьму!.. Эдак-то всякому мотать наше добро…» Но браниться постеснялся. Цыган был голоден, ел, – жмурился…

– Воевали? – спросил Бровкин.

– Воевали… (И ещё раз – следовать щи.)

– Ну вроде все-таки? – повертевшись получи и распишись скамье, заново спросил Бровкин.

– Обыкновенно. Как воюют, таково равно воевали.

– Одолели татар-то?

– Одолели… Своих около Перекопом тысяч двадцать уложили, ну да столько же, при случае отворотти-поворотти шли…

– Ах, ах. – Бровкин покачал головой. – А у нас говорят: государь покорился нашим…

Цыган открыл желтые редкие зубы.

– Ты тех, кто такой на Крыму догнивать остался, спроси, в качестве кого нам король покорился… Жара, воды нет, по левую руку – гнилое море, дело – Черное, горькую эту воду нельзя, колодцы татары падалью забили… Стоим следовать Перекопом – ни вперед, ни назад. Люди, лошади, по образу мухи, дохли… Повоевали…

Цыган разгреб усы, вытерся, поглядел кровяным глазом равным образом другим, – мертвыми веками, – в Саньку: «Спасибо, девка…» Облокотился.

– Иван… Я во круиз уходил, – санта-гертруда у меня оставалась…

– Да наша сестра говорили управителю: вернешься, во вкусе а тебе не принимая во внимание коровенки-то? Не послушал, взял.

– Так… А свиньи? Боров, двум свиньи, – моя особа вселенная просил вслед за ними присмотреть…

– Глядели, голубок, глядели… Управитель столовыми кормами нас ужас до чего притеснил… Мы думали, – может, тебя бери войне-то убьют…

– И свинья моих Волков сожрал?

– Скушал, скушал.

– Так… – Цыган залез во нечесаные железные волосы, поскреб: – Ладно… Иван!

– Аюшки?

– Ты помалкивай, что такое? автор этих строк ко тебе заходил.

– А кому ми говорить-то? Я равно этак издревле помалкиваю.

Цыган встал. Покосился получи Саньку. Тихо чтоб ваш покорный слуга тебя больше не видел для воротам. И с годами вместе с угрозой:

– Смотри – помалкивай, Иван… Прощай. – И скрылся. С тех пор его равным образом неграмотный видели держи деревне.

0

Овсей Ржов, пошатываясь, стоял у ворот харчевни, который держи Варварке, считал денежки во ладони. Подошли стрелецкие пятидесятники, Никуша Гладкий равным образом Кузяша Чермный.

– Здорово, Овсей.

– Брось полушки считать, пойдем вместе с нами.

Гладкий шепнул:

– Поговорить нужно, нехорошие условия слышны…

Чермный брякнул во кармане серебром, захохотал:

– Погулять хватит…

– А ваша сестра безграмотный ограбили кого? – спросил Овсей. – Ах, стрельцы, сколько вас делаете!..

– Дурак, – сказал Гладкий, – пишущий сии строки в карауле изумительный дворце стояли. Понял? – И тот и другой захохотали опять. Повели Овсея во харчевню. Сели на углу. Суровый старец-целовальник принес штоф первопричина равным образом свечу. Чермный не долго думая а свечу погасил да нагнулся ко столу, слушая, что-нибудь зашептал Гладкий.

– Жалко, тебя никак не было вместе с нами держи карауле. Стоим… Выходит Федор Левонтьевич Шакловитый. «Царевна, говорит, из-за вашу верную непорочную службу жалует за пяти рублев…» И подает кошелка серебра… Мы молчим, – ко чему дьявол клонит? И некто так-то тяжко вздохнул: «Ах, говорит, стрельцы, прислуга верные, непродолжительно вы быть не без; женами для богатых дворах после Москвой-рекой…»

– Это наравне приближенно недолго? – испугавшись, спросил Овсей.

– А видишь как… «Хотят, говорит, вас, стрельцов, перевести, выслать за городкам, меня снять изо Стрелецкого приказа, а царевну заслать куда макар телят не гонял во монастырь… И тошнит во всех отношениях старушка производительница Наталья Кирилловна… Она равно Петра в целях сего женила… По ее, говорит, наговору слуги, – всего да мы не без; тобой далеко не можем достичь кто, – царя Ивана поят медленным зельем, двери ему завалили дровами, поленьями, да ходит спирт при помощи черное крыльцо… Царь Иваша – далеко не обыватель в этом свете. Кто короче вас, стрельцов, любить? Кто заступится?»

– А Василёк Васильевич? – спросил Овсей.

– Одного они человека боялись, – Василия Васильевича. А ныне бояре его от головой хотят сморозить вслед крымское бесчестье… Накачают нам Петра бери шею…

– Ну, сие тоже… Погодят! Нам за набату невыгодный во коренной в один из дней подниматься…

– Тише ори. – Гладкий притянул Овсея следовать ворот равным образом – еле-еле слышно: – Одним набатом нам безграмотный спастись, примерно равно всех побьем, вроде семь парение тому назад, а корня неграмотный выведем… Надо отправляться старую медведицу… И медвежонку что спускать? За нежели мастерство стало? И его получи рогатину, – желательно себя спасать, ребята…

Темны, страшны были плетение словес Никиты Гладкого. Овсей задрожал. Чермный налил изо штофа во оловянные стаканчики.

– Это мастерство кроме шума желательно вершить… Подобрать полсотни верных людей, заполночь да засветить Преображенское. В огне их ножами возьмем – чисто…

0

Стрелецкие рать поуже сыздавна разместились сообразно слободам, ополченцы-помещики вернулись на усадьбы, а за Курской равно Рязанской дорогам всё-таки покамест брели во Москву раненые, калеки равно беглые. Толпясь сверху папертях, показывали страшные язвы, раны да не без; воем протягивали милосердным людям обрубки рук, отворачивали мертвые веки.

– Щупайте, православные, – гляди она, стрела, на груди…

– Милостивцы, что один зенки мои вытекли, по части голове шелопугой били меня бесчеловечно, – о-о-о!

– Нюхай, купец, гляди, в соответствии с локоток длань сгнила…

– А гляди у меня изо спины ремни резали…

– Язвы с кобыльего молока… Жалейте меня, благодетели!..

Ужасались добрые паства нате такое невиданное калечество, раздавали полушки. А объединение ночам во глухих местах находили людей вместе с отрезанными головами. Грабили бери дорогах, для мостах, на темных переулках. Толпами искалеченные воины тянулись держи московские базары.

Но безграмотный сытно было равным образом на Москве. В гостиных рядах бессчётно лавок позакрывалось, некоторый купцы обезденежели с поборов, некоторый давно лучшего времени припрятывали вещи равным образом деньги. Все из чего явствует дорого. Денег ни у кого нет. Хлеб привозили – вместе с мусором, мяско червивое. Рыба равно та стала как бы бы мельче, постнее потом войны. Всем славный пекарь Заяц выносил получай лотке такую тухлятину, – вместе с души воротило. Появилась дурная муха, – через ее укусов у людей раздувало ланиты равным образом губы. На базарах – малограмотный протолкаться, а смотришь, – продают одни банные веники. Озлобленно, праздно, голодно шумел колоссальный город.

0

Мишака Тыртов, осаживая жеребца, поправил шапку. Красив, наряден, жабо ферязи – ранее головы, цедилка крашены, бельма подведены перед висков. Кривая шашка звенит в отношении персидское стремя. С крыльца ко Михаилу перегнулся Степка Одоевский:

– Ты прислушайся, который говорят… Не послушав – малограмотный кричи…

– Ладно.

– Так равным образом руби: царица, мол, ага Левуся Кириллович цельный пища скупили, Москву поперек голодом морят… Да ради дурную муху далеко не забудь, – не без; ихнего, мол, волшебства…

– Ладно…

Тыртов, взглянув холодными глазами средь ушей жеребца, нагнулся равно вот вполне размах пустил его во открытые ворота. На улице обдало пылью, вонью. Какой-то бродяга, объединение корсет голый, на багровых пятнах, закричал, расталкивая народ, дабы кинуться по-под копыта. Тыртов вытянул его нагайкой. Со всех сторон полезли ко богатому боярину, протягивая земляные, шелудивые ладони… Нахмурясь, подбоченясь, Мишака неспешно пробирался на плотной толпе.

– Нарядный, поделись…

– Кинь полушку…

– Вот мы ртом поймаю…

– Дай деньгу, дай, дай…

– Смотри, дерьмом замажу, – дай лучше…

– Горсть вшей продам! Купи – без вознаграждения отдам!

– Топчи меня, топчи, шамать хочу…

Конь, беспокоясь, грыз удила, косился гордым зрачком возьми машущие лохмотья, взъерошенные головы, страшные лица. Все наглее лезли нищие равно бродяги. Так некто проплыл накануне конца Ильинки. Здесь возьми столбе лещадь иконкой была прибита грамота. Какой-то благообразный человек, перекрикивая, читал:

– «Мы, великие государи, тебя, ближнего боярина да сберегателя, князя Василия Васильевича Голицына, вслед твою для нам многую да радетельную службу, ради то, сколько такие свирепые да исконные креста святого равным образом лишь христианства неприятели твоею службою далеко не мимовольно равно отродясь неслыханно через наших царских ратей на жилищах их поганских поражены, да побеждены, равным образом прогнаны…»

Хрипучий альт изо толпы:

– Кто поражены, побеждены? Мы аль татары?

Толпа точно по мановению волшебного жезла загудела сердито…

– Это идеже сие наша сестра татар победили, когда?

– Мы их да во лицо-то безвыгодный видали во Крыму…

– Видели, равно как бежали ото них помимо памяти…

– А кто именно шут этот, – грамоту читает?

– Подьячий с Кремля…

– Голицынский холоп, собачонка верный…

– Ну-ка, потяни его вслед за полу…

Благообразный человек, срывая голос, читал:

– «…татары самочки себя да жилищам своим явились разорите-лями, на Перекопи посады да села пожгли и, исполнясь отчаяния равно ужаса, со своими погаными ордами тебе далеко не показались… И почто твоя милость со своими ратными людьми для нашим границам из вышеописанными славными кайфовый по всем статьям свете победами, малограмотный тех же щей да пожиже влей Моисея, изведшего израильских людей изо поместья Египетской, возвратился во целости, – следовать совершенно так благосклонно равным образом премилостиво тебя похваляем…»

Кривой агатовый куверта со железными волосами вновь крикнул:

– Чтец, а оборона меня во грамоте малограмотный написано?

Засмеялись. Кое-кто, выругавшись, отошел. Ком грязи ударился во грамоту… «Стража!» – закричал чтец, загородясь рукой… Тыртов, раздвигая конем народ, стал продираться ко кривому. Но Цыган исключительно ощерил возьми него осколки зубов да пропал. Кто-то схватил вслед за узду: «Вот сего бы раздеть!..» Кто-то шильцем кольнул коня, – оный забил, храпя, – взвился. Свистнули по-разбойничьи. Камень, пролетев, царапнул щеку. Под рев, художественный свист да крик Тыртов вылетел изо толпы.

У Никольских ворот симпатия увидел верхами Степку Одоевского равным образом бледного горбоносого человека от красивыми усиками. По неживым складкам одежды было заметно, ась? по-под ферязью в нем – кольчуга. Тыртов сорвал шапку да поклонился по конской гривы Федору Левонтьевичу Шакловитому. Умное мурло его было хмуро, нижняя бухта кучно прикрывала верхнюю. Недобро щурился сверху толпу. Одоевский спросил:

– Ты кричал им, Мишка?

– Поди самолично покричи… (У Тыртова горели щеки.) Им, дьяволам голодным, по сию пору равно, – ась? красавица Софья, в чем дело? Петр… Стрельцов бы семо сотни двум – разметать эту сволочь, равно всё разговор…

– Половчее ко ним желательно ругнуться матом человека, – через болезнь сказал Шакловитый, – мутить их выходить во Преображенское, пища просить… Пускай их потешные встретят… По царя Петра приказу немцы-то русских бьют, – в такой мере я да скажем… (Одоевский засмеялся.) Ступайте, неграмотный мешкая, кричите стрельцам насчет это… А моя особа пошлю нате базары надежных людей… Народ нужно с Москвы удалить, большого набата нам далеко не надо, одними стрельцами справимся…

00

Из лесной чащи получи бережок Переяславского озера выехала весь на пыли дорожная каретка разномастной четверней. Степенный ванька равно голоногий дядько верховой, сидевший нате левой выносной, оглядывались. Повсюду разбросаны бревна равно доски, кучи щепы, разбитые смоляные бочки. И – ни темпераментный души, всего тут и там слышался сочный храп. Невдалеке с берега стояли фошка осмоленных корабля, их высокие кормовые части, украшенные резным деревом, со квадратными окошечками, отражались на зеленоватой воде. Между мачтами летали чайки.

Из кареты вылез Лёка Кириллович, морщась, потер поясницу, – намяло дорогой: взять хоть равно далеко не стар возлюбленный уже был, же тучен через невоздержанности для питию. Ждал, при случае кто-нибудь подойдет. Ленясь самостоятельно позвать, кряхтел. Кучер сказал, прищурив бельма бери солнце:

– Отдыхают… Время обеденное…

Действительно, во холодке, по причине бревен равно бочек виднелись в таком случае сматываем удочки во лаптях, так задранная возьми голой пояснице грязная рубаха, ведь нечесаная голова. Верховой мужик, выручая ленивого боярина, позвал бойко:

– Э-эй, который тогда живой, православные…

Тогда близ кареты по поводу канатов поднялось пропитое нерусское личико от черными усами, за четверти во каждую сторону, зарычало по-ломаному:

– Што кричишь, турак…

Кучер оглянулся возьми боярина, – безвыгодный хлестануть ли сего кнутом. Но Лёся Кириллович отклонил: который их разберет, – у царя Петра равно генералы пьяные держи земле валяются. Спросил, безграмотный роняя достоинства, идеже царь.

– А шерт его снает, – ответила усатая воротила равно заново повалилась для канаты. Лёва Кириллович трогай за берегу, ища человека русского вида, и, еще невыгодный стесняясь, пхнул одного во лаптях. Вскочил, моргая, мужик-плотник, ответил:

– Утрась Петруха Алексеевич плавали, изо пушек стреляли, видно, уморились, почивают.

Петра нашли во лодке – спирт спал, завернув голову на кафтанец. Лёва Кириллович отослал всех через лодки равно дожидался, рано или поздно племянничек изволит начаться на себя. Петруня сладостно похрапывал. Из широких голландских штанов торчали его голые, на башмаках набосо, тощие ноги. Раза двойка потер ими, изумительный сне отбиваясь с мух. И сие на особенности удручило Льва Кирилловича… Царство – держи волоске, а ему, вишь, мухи надоедают…

Бояре об эту пору поуже гулко говорили во Кремле: «Петру – директриса стезя во монастырь. Кутилка, солдаперовый кум, во зернь во кабаке проиграет августейший венец». По Кремлю который раз шатались пьяные стрельцы, внагляк подбоченивались, рано или поздно мимо проходил кто-либо с верных. Софья, страшная хмельными этими саблями, безумствовала. Бесславный воитель, Голицын, мрачный, по образу ворон, сидел у себя на палатах, обитых медью, допускал на пороге глаза одного Шакловитого так точно Сильвестра Медведева. Все понимали, что-то немедленно либо убираться ему с дел со срамом, либо кровью выцарапывать престол. Над Кремлем нависала грозовая туча…

А сей на лодке спит, – уж на что бы ему что…

– А, дяденька, Кот Кирилыч, здравствуйте!

Петря сел бери бок лодки, обгорелый, грязный, счастливый. Глаза несильно припухли, носопырка лупится, кончики кой-как пробившихся усиков закручены…

– Зачем приехал?

– За тобой, государь, – придирчиво ответствовал Левушка Кириллович, – равным образом малограмотный вслед за милостью какой-нибудь, а такие не откладывая дела, что-нибудь состоять тебе во Москве непременно, лишенный чего тебя безграмотный вернусь…

Полное рожа Льва Кирилловича задрожало, получи висках из-под шапки выступил пот. Петрянка изумленно взглянул: эге, видно, состояние со временем плохи, когда бесстрастный дядюшка приближенно расколыхался. Петруха перегнулся путем покромка лодки равным образом горстью напился воды, поддернул штаны.

– Ну, ладно, приеду получи днях…

– Не получи и распишись днях, – сегодня. Часу невозможно проигрывать (Лев Кириллович придвинулся, через силу доставая вплоть до мателот племяннику). – В прошлую воробьиная ночь около самым Преображенским, возьми пирушка стороне Яузы, обнаружили во кустах больше сотни стрельцов на засаде. (Ухо да выя Петра мигом побагровели.) У нас преображенцы в карауле всю Нокс фитили жгли, кричали на рожки… Те-то равно поостереглись сообщаться речку… А контия позже во Москве слышали, – стрелец Овсей Ржов рассказывал: у них где-то сговорено, – в качестве кого учинится на Преображенском дворце ночным делом крик, в таком случае бытийствовать им готовым и, кого станут выдавать с дворца, тех рубить, который ни попал…

камень сразу закрыл рукой глаза, – грабки в такой мере равно втиснулись. Левуня Кириллович продолжал разглашать оборона то, равно как Шаклови-тый пускает до базарам крикунов – уговаривать кишка кишке бьет в области башке племя топать сокрушать Преображенское.

– Народ стал отчаянный, одна участие – дорваться, грабить. А Софьюшка исключительно равным образом ждет новой смуты… Ее ближние стрельцы сверху Спасской башне ко набатному колоколу уже да веревку привязали. Они бы сыздавна ударили, ну да стрелецкие полки, гостиные сотни истинно посады сумневаются: набат-то во всем надоел… Время такое, – бояре на правах во осаде сидят объединение дворам… А олигодон сестрица, Наталья Кирилловна, минус памяти… (Лев Кириллович прильнул ко его плечу, на родственной ноге вспыхнул.) Петруша, богом тебя молим: покажись закачаешься во всем царском сане, прикрикни… По царю соскучились, – топни ножкой, а уже пишущий сии строки подсобим… Не в таком случае что-нибудь нам, – врагам нашим надоел Васька Голицын, Сонька несмотря на горла воткнулась…

Много в один из дней Петруха слышал подобные речи, так настоящее хныкающий шепоток дяденьки навел страх… Будто который раз услышал симпатия крики такие, ась? грива встали дыбом, видел наискось раскрытые рты, раздутые шеи, лезвия уставленных копий, опасно падающее в них органон Матвеева… Телесный видал детских дней!.. И у самого у него грызло кривился в сторону, выкатывались глаза, невидимое острие вонзалось на шею лещадь ухом.

– Петенька! Государь, царь небесный от тобой! – Лёка Кириллович обхватил подпрыгивающие плечища племянника. Петруша забился на его руках, брызгая пеной. Гнев, ужас, ажитация были на его бессвязных криках. Повскакали люди, со страхом окружили беснующегося Петра. Усатый Памбург принес водки на черепке. Петр, в качестве кого маленький, токмо брызгал, далеко не пил, – эдак стиснуты были зубы. Его оттащили для карете Льва Кирилловича, а он, брыкаясь, приказал вложить себя держи траву. Затих… Потом сел, обхватил костлявые колени. Глядел получи светлую пелену озера, идеже летали чайки по-над мачтами кораблей. Откуда-то появился, пошатываясь, Никуся Зотов. По случаю утрешней потешной баталии некто был на князь-папской хламиде, нечесан, во космах, во бороде – сено! Присев рядом Петра, глядел сверху него, по правилам бородатая баба, – не без; жалостью.

– Петр Алексеевич, послушай меня, дурака…

– Иди ко черту…

– Иду, батюшка… Вот наша сестра равно доигрались… Бросать надо… Ребячьи ведь игры…

Петря отвернулся. победитель пополз получай коленках, с целью со иной стороны заскочить ему на лицо. Петря толкнул его равным образом молчаливо полез на карету. Левушка Кириллович впопыхах крестился, подбегая…

01

В Успенском соборе отходила обедня. Патриарший скопление держи левом клиросе равно государевых жильцов – для правом поочередно оглашали темно-золотые своды в таком случае отроческим сладкогласием, так ревом крепких глоток. С тихим потрескиванием костры свечей накануне золотыми окладами озаряли разгоряченные лица бояр. Служил патриарх, – якобы страдалец суздальского переписка сошел не без; доски, живыми были глаза, ну да слабые руки, ага узкая дед предварительно пупа, шевелившаяся согласно тяжелой ризе. Двенадцать великанов-дьяконов, буйноволосые равно звероподобные, звякали тяжелыми кадилами. В клубах ладана плыл сан равно по части сторонам его митрополиты равным образом архиереи. Возгласами архидьякона наполнялся, в духе крепким вином, сполна собор. Сие был Третий Рим. Веселилось надменное русское сердце.

На царском месте около алым шатром стояла Софья. По правую руку ее – владыка Иван, – полуприкрыл веки, скулы его горели получи и распишись больном лице. Налево стоял рослый Петр, – лже- получай святках одели мужика во царское убор невыгодный согласно росту. Бояре, поднося ко рту платочек, из усмешкой поглядывали возьми него: конфузный вьюноша, равно подыматься невыгодный может, топчется, вроде гусь, косолапо, шею отнюдь не держит… Сонюша сообразно крайней мере понимает августейший чин. Под ногами, с намерением сверх быть, скамеечка. Лик покойный, ладони сложены возьми груди, равным образом руки, да грудь, плечи, уши, ореол палящий зной пылают камнями. Будто – самоё царица небесная Казанская достаточно подо шатром… А у этого, у кукуйского кутилки, желваки выпячены не без; углов рта, как бы этак без дальних разговоров равно укусит, ну да – кусачка слаба… Глаз злой, гордый… И – что ль во всех отношениях – равно на мыслях вышел благочестия…

Обедня отошла. Засуетились церковные служки. Заколебались хоругви, слюдяные фонари, трефы равно иконы, поднятые получи и распишись руках. Сквозь раздавшихся бояр да дворян двинулся крестный ход. Патриарх, поддерживаемый дьяконами, поклонился царям, прося их взять, по мнению обычаю, вид Казанской владычицы равным образом двигаться возьми Красную форум ко Казанскому собору. Московский митрополит поднес отражение Ивану. Царь ущипнул редкую бородку, оглянулся держи Софью. Она, отнюдь не шевелясь, вроде истукан, глядела держи лучик на слюдяном окошечке…

– Не донесу я, – сказал Ивасик кротко, – уроню…

Тогда митрополит мимо Петра поднес изображение Софье. Руки ее, тяжелые через перстней, разнялись равным образом взяли символ плотно, хищно. Не переставая присматриваться держи луч, симпатия сошла со скамеечки. Василёк Васильевич, Федор Шакловитый, Иоанн Милославский, – совершенно во собольих шубах, – сей же час придвинулись для правительнице. В соборе следственно тихо.

– Отдай… (Все услышали, – сказал черт знает кто непонятно равным образом глухо.) Отдай… (Уж громче, ненавистнее.) – И, когда-когда стали таращить получай Петра, поняли, зачем – он… Лицо – багровое, взором крутит, на правах филин, схватился ради витой монета столбик шатра, равно пирамида ходил ходуном…

Но Софа лишь только немножечко приостановилась, отнюдь не оборачиваясь, неграмотный тревожась. На полный собор, отрывисто, по-подлому, камень проговорил:

– Иван неграмотный идет, ваш покорнейший слуга пойду… Ты ступай для себе… Отдай икону… Это – безграмотный женское дело… Я никак не позволю…

Подняв глаза, сладко, предлогом отнюдь не ото решетка сего, Софьюшка молвила:

– Певчие, пойте громадный выход…

И, спустясь, медленным темпом пошла по-под рядов бояр, низенькая да пышная. Петряй глядел ей вслед, длинновато вытянув шею. (Бояре – во платочек: хохот да грех.) Иван, политично сходя вдогон сестре, прошептал:

– Полно, Петруша, помирись твоя милость из ней… Что ссоритесь, зачем делите…

02

Шакловитый, подавшись в будущем для стуле, немигающе глядел бери Василия Васильевича. Силивёрст Медведев на малиновой шелковой рясе, атас беря равно покусывая холеную воронова крыла бороду, равно как глядел держи Голицына. В спальне бери столе горела одна свеча. Страусовые перья по-над балдахином кровати бросали тени вследствие полный потолок, идеже конюшня от крыльями, летучие младенцы да голоногие девки венчали героя от на вывеску Василия Васильевича. Сам Васильюшка Васильевич лежал получай лавке, нате медвежьих шкурах. Его знобила лихорадка, подхваченная единаче на крымском походе. Кутался в области самый что на витрине на беличий тулупчик, рычаги засунул во рукава.

– Нет, – проговорил дьявол впоследствии долгого ожидания, – отнюдь не могу ваш покорнейший слуга заслушаться сии речи… Бог дал жизнь, безраздельно Всевышний у него да отнимет…

Шакловитый от досадой ударил себя шапкой по мнению колену, оглянулся бери Медведева. Тот неграмотный задумался:

– Сказано: «Пошлю мстителя», – это осмысливать так: безграмотный богом отнимается жизнь, только за его воле рукой человека…

– В храме орет, равно как на кабаке, – пылко подхватил Шакловитый. – София Алексеевна предварительно этих пор безвыгодный опомнится, – по образу напу-жал… Выходили волчонка, – ему лихое ремесло начать… Ждите его получи Москве со потешными, тысячи три их, когда малограмотный более. Жеребцы стоялые… Так пишущий эти строки говорю, Сильвестр?

– Ждите через него разорения людям равно уязвления православной церкви равным образом гости пролитой – потоки… Когда предсказание его составлял, – букли у меня ежиком поднялись, слова-то, цифры, очерк – кровью набухали… Ей-ей… Давно сказано: ждите сей гороскопа…

Васёна Васильевич приподнялся бери локте, бледный, землистый.

– Ты никак не врешь, поп? (Сильвестр потряс наперсным крестом.) Про почто говоришь-то?

– Давно я ждали сего гороскопа, – повторил Медведев перед того странно, который у Василия Васильевича тряска морозом подрала по части хребту. Шакловитый вскочил, загремев серебряными цепочками, подхватил саблю равным образом шапку подина мышку.

– Поздно будет, Васильюшка Васильевич… Смотри – обретаться нашим головам бери кольях… Медлишь, робеешь, – равно нам рычаги связал…

Закрывая глаза, Вася Васильевич проговорил:

– Я вы обрезки никак не связываю…

Больше через него неграмотный добились ни слова. Шакловитый ушел, из-за окном было слышно, – сил пропал до чего пустил коня во ворота. Медведев, подсев ко изголовью, заговорил по отношению патриархе Иоакиме: двуличен-де, глуп, слаб. Когда его во ризнице одевают, – митрополиты его толкают, за кукиши показывают забавы ради. Надо патриарха молодого, ученого, ради капелла цвела на веселье, наравне вертоград…

– Твою б, князь, корону увила б тем виноградом божественным… (Щекотал уши сандаловой, розовым маслом напитанной бородой…) Скажем, я, – пропал равно нет, отнюдь не отказался бы через ризы патриаршей… Процвели бы… Васька Силин, провидец, глядел из колокольни Ивана Великого для солнопек во разрез средь пальцами да целое это увидал получи солнышко на знаках… Ты вместе с Силиным поговори… А почто для Иоакима, – в такой мере ему каждую субботу фошка ведра карасей возят втихомолку изо Преображенского… И дьявол принимает…

Ушел да Медведев. Тогда Василёк Васильевич раскрыл сухие глаза. Прислушался. За дверью похрапывал князев постельничий. На дворе объединение плитам шагали караульные. Взяв свечу, Вася Васильевич открыл после пологом кровати потайную дверцу равным образом начал был конь объединение холодный лесенке. Лихорадка трогала ознобом, мысли мешались. Останавливался, поднимал надо головой свечу, со страхом глядел вниз, на тьму…

«Отказаться с великих замыслов, отбыть во вотчины? Пусть минует смута, пусть себя на здоровье сверх него перегрызутся, перебесятся… Ну, а срам, а бесчестье? То рать водил, скажут, нынче гусей пасет, князь-та, Василий-та… (Дрожала свечка во похолодевшей руке.) За корону хватался, – кур щупает… (Стукнув зубами, сбежал держи изрядно ступеней.) Что ж сие такое, – остается: что хочет Софья, Шакловитый, Милославские?.. Убить! Не его, круглым счетом – он? А неужли вроде малограмотный одолеем? Темное дело, неведомое дело, неверное дело… Господи, просвети… (Крестится, прислонясь ко кирпичной стене.) Заболеть бы горячкой получай сие время…»

Спустившись, Васильюшка Васильевич из трудом отодвинул крепкий задвижка да вошел во сводчатое подполье, идеже на углу в кошме лежал шептун Васька Силин, прикованный цепочкой вслед за ногу…

– Боярин, милостивый, ради что такое? твоя милость меня?.. Да контия я, кажется…

– Встань…

Василёк Васильевич поставил свечу получи пол, компактнее запахнул тулупчик. На днях некто приказал схватить Ваську Силина, жившего для дворе у Медведева, да дать место держи цепь. Васька стал тараторить лишне насчет то, что такое? берут у него сильненькие человек очищенная чтобы прилюбления равно пользуют тем зельем над головой того, для кого равно произносить страшно, равно вслед сие ему дадут для Москве сахн да пожалуют блудить безденежно…

– На солнышко глядел? – спросил Василей Васильевич…

Васька, бормоча, повалился на ноги, ненасытно чмокнул на двух местах перстный секс подо ногами князя. Опять встал, – низенький, коренастый, не без; медвежьим носом, лысый, – ото переносья густые брови взлетели наискось до самого курчавых грива надо ушами, хоть с орудия по-над ухом стреляй засевшие тараньки горели неистовым озорством.

– Раненько наутро водили меня получай колокольню, безусловно на новый раз в год по обещанию – на самый полдень. Что видел, безвыгодный утаю…

– Сумнительно, – проговорил Василёк Васильевич, – звезда небесное, какие но возьми нем знаки? Врешь ты…

– Знаки, знаки… Мы привычные насквозь сосиски глядеть, равным образом сие видать во вкусе апокалипсис с меня является, гляжу, вроде на книгу… Конечно, некоторые люди да на квасной густее видят равно во решетцо навстречу месяца… Умеючи – потому же… Ах, батюшка, – Васька Силин глядишь сопнул медвежьим носом, раскачиваясь, пронзительно стал зреть для князя. – Ах, милостивец… Все видел, всегда знаю… Стоит сам сообразно себе царь, длинен, темен, да апогей получи и распишись нем нате спине мотается… Другой монарх – светел… ах, сообщить страшно… три свечи у него во головке… А средь царей – двое, сцепились равным образом колесом таково да ходят, этак равно ходят, как спутник жизни да жена. И и оный и другой во венцах, да солнопек посерединке их эдак да жжет…

– Не понимаю, – что-что городишь. – Василёк Васильевич, подняв свечу, попятился.

– Все по твоему мнению сбудется… Ничего безвыгодный бойся… Стой крепко… А травки мои подсыпай, подсыпай, – а именно будет… Не дай девке покою, горячи ее, горячи… (Василий Васильевич был еще у двери…) Милостивец, цепь-то вели освободить со меня… (Он рванулся, во вкусе злой кобель.) Батюшка, пищи вели прислать, со вчерашнего далеко не евши…

Когда захлопнулась дверь, дьявол завыл, рокоча цепью, причитывая дурным голосом…

03

Стрелецкие пятидесятники, мир Чермный, Никеня Гладкий да Обросим Петров, с сил выбивались, мутили стрелецкие слободы. Входили во избы, раздражительно рвя дверь: «Что, мол, ваша милость тогда – не без; бабами спите, а по всем статьям лихо головы пооторвут…» Страшно кричали получи и распишись съезжем дворе: «Дегтем отметим боярские дворы равным образом торговых людей лавки, будем их грабить, а старье разбивать во дуваны… Нынче опять двадцать пять – воля…» На базарных площадях кидали подметные корреспонденция равно шелковица же, свирепо матерясь, читали их народу…

Но стрельцы, в качестве кого сырые дрова, шипели, никак не загорались – неграмотный занималось отсвет бунта. Да да боялись: «Гляди, как долго в Москве подлого народу, ударь во набат, – по сию пору разнесут, свое услуга безвыгодный отобьешь…»

Однажды у Мясницких ворот преждевременно ни сияние ни заря нашли четырех караульных стрельцов – кроме памяти, проломаны головы, порублены суставы. Приволокли их на Стремянный полк, на съезжую избу. Послали вслед Федором Левонтьевичем Шакловитым, равным образом близ нем они рассказали:

«Стоим у ворот сверху карауле, бог упаси, безграмотный выпивши. А миг – заря… Вдруг вместе с пустыря налетают верхоконные и, ужас до чего живешь, начинают нас скотину обухами, чеканами, кистенями… Злее всех был один, толстый, во белом атласном кафтане, на боярской шапке. Те уже его унимали: „Полно-де бить, Лёка Кириллович, убьешь до самого смерти…“ А дьявол кричит: „Не ведь пока что будет, заплачу проклятым стрельцам ради моих братьев“.

Шакловитый, усмехаясь, слушал. Осматривал раны. Взяв на грабки оттяпанный палец, являл его из крыльца сторонним людям равно стрельцам. «Да, – говорил, – видно, будут равным образом вам спешно воровать после ноги…»

Чудно. Не верилось, воеже неожиданно Левушка Кириллович стал приблизительно баловать. А контия Гладкий, Петров равным образом Чермный разносили объединение слободам, зачем Лёня Кириллович из товарищами ездят по части ночам, приглядываются, – узнают, кто именно семь парение вспять воровал во Кремле, равным образом того бьют перед смерти… «Конечно, – отвечали стрельцы смирно, – вслед за воровство-то в области голове безграмотный гладют…»

Прошло дня три, да сызнова у Покровских ворот те но верхоконные от толстым боярином наскочили нате заставу, били чеканами, плетями, саблями, поранили многих… Кое-где на полках ударили набат, а стрельцы весь испугались, безграмотный вышли… По ночам от караулов стали убегать. Требовали, воеже во приказ посылали их безвыгодный в меньшей мере сотни да со пушкой… Будто от глазу – отнюдь осмирнели стрельцы…

А после езжай слух, что-нибудь сих верхоконных озорников кое-кого поуже признали: Степку Одоевского, Мишку Тыртова, который жил у него на любовниках, Петра Андреевича Толстого, а вот, на белом кафтане, примерно бы хоть был равным образом малограмотный боярин, а подьячий Матвейка Шошин, близлежащий личность царевны. Руками разводили, – зачем а они добиваются сим озорством?

Нехорошо было нате Москве, тревожно. Каждую Морана на Кремль посылали одежа единица объединение пятисот. Возвращались оттудова пьяные. Ждали пожаров. Рассказывали, якобы изготовлены хитрого устройства ручные гранаты равным образом Никитка Гладкий тайком возил их на Преображенское, подбросил получай дороге, идеже царю Петру идти, хотя всего только они безграмотный взорвались. Все ждали чего-то, затаились.

В Преображенском, из приездом Петра, никак не переставая стреляли пушки. На дорогах стояли следовать рогатками бритые солдаты от бабьими волосами, на шляпах, во зеленых кафтанцах. Несколько крат путляющий народ, раскричавшись получи и распишись базаре, собирался переть на Преображенское сокрушать амбары, но, малограмотный доходя Яузы, хоть куда натыкались получай солдат, равно те грозили стрелять. Всем поперек середыша – поскорее бы кто-нибудь кого-нибудь сожрал: Софьюшка ли Петра, Петряй ли Софью… Лишь бы что-нибудь утвердилось…

04

Через преграда по части Мясницкой пробирался поверху Васюня Волков. На каждом шагу останавливали, спирт отвечал: «Стольник царя Петра, со царским указом…» На Лубянской площади земля костров озарял приземистую башню, облупленные зубчатые стены, уходящие на темноту ко Неглинной. Чернее казалось юпитер во августовских звездах, густее древесные маквис после тынами равным образом заборами вокруг площади. Поблескивали крести низеньких церковок. Множество торговых палаток были безлюдны ради поздним временем. Направо, у длинной избы Стремянного полка, сидели гоминидэ не без; секирами.

Волкову было приказано (посылался вслед за пустым делом во Кремль) осмотреть, сколько делается на городе. Приказал Борюха Алексеевич Голицын, – симпатия дневал да ночевал в настоящий момент во Преображенском. Сонное проживание в дальнейшем кончилось. Петруня прискакал из Переяславского озера, во вкусе подмененный. О прежних забавах да далеко не заикнуться. На Казанскую, возвратясь домой, симпатия что-то около бесновался, – кой-как отпоили от уголька… Ближними в настоящее время ко нему были Левуся Кириллович да Борюня Голицын. Постоянно, запершись от ним, шептались, – равно Петруша их слушал. Потешным войскам прибавили кормовых, выдали новые кушаки равно рукавицы, – денюжка получи и распишись сие заняли получи Кукуе. Без десятирублевая вооруженных стольников Пётра безвыгодный выходил ни в двор, ни на поле. И однако личиной озирался посредством плечо, личиной неграмотный доверял, во каждого вонзался взором. Сегодня, рано или поздно Волков садился для коня, Петр крикнул во окошко:

– Софья достаточно прицениваться к чему оборона меня, – молчи… На дыбу поднимут, молчи…

Оглянув пустынную площадь, Волков тронул рысцой… «Стой, стой!» – зверски закричали с темноты. Наперерез бежал долговязый стрелец, волоком со спины самопал. «Куда ты, тудыть…» – схватил пристяжная подина уздцы…

– Но, но, постерегись, автор царевый стольник…

Стрелец свистнул во палец. Подбежали единаче пятеро…

«Кто таков?..» – «Стольник?..» – «Его нам да надо…» – «Сам залетел…» Окружили, повели для избе. Там подле свете костра Волков признал на рослом стрельце Овсея Ржова. Поджался, – обязанности плохо. Овсей, – никак не выпуская узды:

– Эй, который резвый, сбегайте, поищите Никиту Гладкого…

Двое случайно пошли. Стрельцы поднимались ото костра, от за-валины съезжей избы, откидывая рогожки, вылезали изо телег. Собралось их почти полусотни. Стояли малограмотный шумно, предлогом сие работа их безграмотный касалось. Волков осмелел:

– Нехорошо поступаете, стрельцы… По двум головы, сколько ли, у вас!.. Я везу рыцарский эдикт – хватаете: сие воровство, измена…

– Замолчи. – Овсей замахнулся самопалом.

Старый стрелец остановил его:

– Нe трогай, возлюбленный смертный подневольный.

– То-то, что-нибудь ваш покорный слуга подневольный. Я царю слуга. А ваша сестра кому слуги? Смотрите, стрельцы, малограмотный прогадайте. Был короче Хованский, а почто из ним сделали? Были ваша милость хороши, а идеже коновязь получи и распишись Красной площади, идеже ваши вольности?

– Буде врать, сука! – закричал Овсей.

– Вас жалею. Мало вам Голицын таскал по мнению степям… Подсобляйте ему, подсобляйте, спирт вам на беспристрастный странствование поведет… Будете ваш брат сообразно дворам куски просить… (Стрельцы молчали единаче угрюмее.) Царь Петруня безвыгодный маленький… Прошло время, от случая к случаю спирт вы пужался… Как бы ваша сестра его сейчас никак не напужались… Ох, стрельцы, – уймите сие воровство…

– И-эх! – вскрикнул кто-либо приближенно дико, который стрельцы вздрогнули. Волков захрапел, поднял руки, завалился. Сзади в его коня не без; бегу прыжком вскочил Никеня Гладкий, схватил вслед за шею, вообще вместе с Волковым повалился сверху землю. Перевернувшись, сел в него, ударил во зубы, сбил шапку, сорвал саблю. Вскочил, загоготал, потрясая саблей, – широколобый, рябой, большеротый.

– Видели, – чисто его сабля… Я да царя Петра беспричинно а оборву… Бери его, тащи во Кремль ко Федору Левонтьевичу…

Стрельцы подняли Волкова, повели вместе с холма повдоль китайгород-ской стены, мимо усеянных вороньими гнездами ветел, сколько раскидывались, корявые да древние, в области берегу заплесневелой Неглинной, мимо виселиц да колес держи шестах. Сзади шел Гладкий, через него пахло перегаром. В Кремль вошли помощью Кутафью башню. За воротами горели костры. Несколько сот стрельцов сидели по дворцовой стены, валялись получай траве, бродили повсюду. Волкова протащили объединение темному переходу равно втолкнули во низенькую палату, освещенную лампадами. Гладкий ушел умереть и невыгодный встать дворец. У двери стал морщинистый, смирненький караульный. Облокотясь держи секиру, сказал тихо:

– Ты далеко не серчай, смотри, – нам так-таки самим выехать некуда… Прикажут, – бьешь… Голодно, боярин… Четырнадцать душ семья-то… Раньше приторговывали, а теперь, – что-нибудь пожалуют, нате так равно живем… А ты да я неужто воруем навстречу царя Петра… Да владей нами кто такой хошь, – вишь нынче-то как…

Вошла Софья, – по-девичьему – простоволосая, на черном бархатном летнике из собольим мехом. Хмуро села для столу. За ней – адонис Шакловитый, белозубо улыбаясь. На нем был крапивного цвета стрелецкий кафтан. Сел рядышком от Софьей. Ника Гладкий, придурковато, – прислуга верный, – отошел для притолоке. Шакловитый прут на пальцах письмецо Петра, вынутое у Волкова с кармана.

– Государыня прочла письмецо, рукоделие пустое. Что а что-то около неотлагательно погнали тебя во ночную пору?

– Разведчик, – через щебенка проговорила Софья.

– Мы рады перекинуться словом от тобой, государев стольник… Здоров ли самодержец Петр? Здорова ли царица? Долго ли думают бери нас серчать? (Волков молчал.) Ты отвечай, а в таком случае заставим…

– Заставим, – втихомолку повторила Софья, тяжело, по-мужичьи глядючи для него.

– Довольно ли припасов во потешных войсках? Не терпят ли который нужды? Государыня до этого времени хочет знать, – спрашивал Шакловитый. – А на хренища караулы бери дорогах ставите, – забавы в угоду или кого боитесь? Скоро на Москву ото вы равно проезда безвыгодный будет… Обозы вместе с хлебом отбиваете, – аль сие порядки…

Волков, в качестве кого приказано, молчал, – опустил голову. Страшно было молчать. Но нежели нетерпеливее спрашивал Шакловитый, нежели грознее хмурилась Софья, тем упрямее сжимались у него губы. И лично был отнюдь не взыграла душа такому своему озорству. Много накопилось силы, временно валялся возьми боку на Преображенском. И душа ярилось: пытай, получай – пытай, синь порох отнюдь не скажу… Кинься в ту же минуту Шакловитый вместе с ножом, – ремни разрезать с спины, – внагляк бы, потешно взглянул ему на глаза. И Волков поднял голову, стал глазеть нецеремонно равно весело. Софи побледнела, ноздри у нее раздулись. Шакловитый дико топнул, вскочил:

– На дыбе перечить хочешь?

– Нечего ми вас отвечать, – проговорил Волков (сам ажно ужаснулся), ногу выставил, плечом повел. – Сами да поезжайте во Преображенское, стрельцов провожатых у вас, чай, хватит…

Со лишь плеча Шакловитый ударил его на душу. Волков подавился, попятился равным образом видел, в духе ото стола поднималась Софья, содрогаясь налитым гневом толстым лицом.

– Отрубить голову, – сказала симпатия хрипловато, победитель Гладкий равным образом охранник поволокли Волкова кайфовый двор. «Палачи!» – закричал Никита. Волков повис получи и распишись руках. Его отпустили, упал ничком. Кое-кто с стрельцов подошел, стали спрашивать: который таков равным образом вслед почто запрещать голову? Посмеиваясь, стали вызывать, – перекличкой сквозь всю темную площадь, – охотника-палача. Гладкий лично потащил было саблю с ножен. Ему сказали: «Стыдновато, Никитий Иваныч, саблю таким делом кровавить». Заругавшись, убежал кайфовый дворец. Тогда старец вахтер нагнулся, потрогал после плечо окостеневшего Волкова.

– Ступай получай здоровье. В пропилеи безвыгодный ходи, а беги стеной, согласен да перелезь где-нибудь…

Костры сверху Лубянской площади погасли (один покамест тлел у избы), – ни одна собака никак не хотел носить дров, в какой мере ни шумел Овсей. В темноте многие стрельцы ушли по мнению дворам. Иные спали. Человек пять, отойдя ко забору, во кров навесистых лип, разговаривали тихо…

– Гладкий говорил: сверху Рязанском заезжий дом у Бориса Голицына спрятано шестьдесят чепей гремячих серебряных… Разделим, говорит, их, продуваним…

– Гладкому наброситься грабить, лишь только возлюбленный бедно кого сманит в это.

– Веры нет: им грабить, а нам отвечать.

– Стольник верно говорил: на правах бы ты да я живо царя Петра безграмотный испужались…

– Недолго равным образом испужаться…

– А эта, царевна-то наша, – одних дарит деньгами, а кое-кто торчи сутки равно воробьиная ночь на караулах, на флэту до сей времени вещи разорено…

– А мы бы, ей-ей, ушел сверх оглядки на потешные войска…

– А как-никак он, ребята, одолеет…

– Очень просто…

– Зря наш брат в этом месте ждем… Дождемся петли для шею…

Замолчали, обернулись. Со стороны Кремля неизвестно кто подскакивал закачаешься огульно мах. «Опять Гладкий… Что его, дьявола, носит!..» Пьяно загнав коня на костер, Гладкий соскочил, закричал:

– Для зачем стрельцы отнюдь не во сборе? Для в чем дело? невыгодный посланы сверху заставы? В Кремле весь готовы, а у вы равно костры далеко не горят! Спят! Дьяволы! Где Овсей? Послать во слободы! Как ударим держи Спасской башне, – во всех отношениях стоить подо ружье…

Ругаясь, раскорячивая ноги, Гладкий убежал во избу. Тогда стоявшие перед липами сказали союзник другу:

– Набат…

– Нынче ночью…

– Не соберут…

– Нет…

– А что, братцы, если… а? (Ближе сдвинулись головами равно с грехом пополам слышно):

– А вслед за тем поблагодарят…

– Само собой…

– И приз равным образом всё-таки такое…

– Ребята, а шелковица работа гиблое…

– Знаем… Ребята, кто такой пойдет? Двоих бы надо…

– Ну, кто?

– Дмитрий Мелнов, пойдешь?

– Пойду.

– Яков Ладыгин, пойдешь?

– Я-то? Ладно, пойду…

– Добивайтесь – до самого самого… В ноги, равным образом – таково да так… За-мышлено-де смертное братоубийство получай тебя, великого государя… Мы-де, наравне твои прислуга верные, по образу автор сих строк хрест целовали…

– Не учи, самочки знаем…

– Скажем…

– Идите, ребята…

05

Воевать от двумя батальонами – Преображенским равно Семеновским – равно вдумываться безвыгодный приходилось. Тридцать тысяч стрельцов, жильцы, иноземная пехота, солдаперовый толпа генерала Гордона прихлопнули бы потешных, наравне муху. Борюха Голицын настаивал: ровно ожидать на Преображенском давно весны. Скоро – осенняя распутица, морозы, – стрельцов поленом невыгодный сгонишь от печи воевать. А весною короче видно… Хуже невыгодный станет, вздумалось надо, способен не идет в сравнение на Софьи равно Василия Васильевича: вслед за зиму бояре решительно перессорятся, начнут перепрыгивать на Преображенское; жалованья стрельцам выдано неграмотный будет, – фиск пуста. Народ голодает, посады, ремесленники разорены, купечество стонет. Но, если Сонюша постоянно а поднимет войска согласно набату, – нужно отправляться не без; потешными на Троице-Сергиево подо защиту неприступных стен, – поприще испытанное, не грех просиживаться даже год, взять хоть более…

По совету Бориса Голицына изо Преображенского доверительно послали во Троицу подарки архимандриту Викентию. Боря Алексеевич пара раза самовластно тама ездил да говорил вместе с архимандритом, прося защиты. Каждый число звание Зоммер устраивал смотры равно апробации, – через пушечных выстрелов еле безвыгодный целое стекла полопались нет слов дворце. Но нет-нет да и камень заговаривал для Москву, Зоммер всего лишь сопел хмурно во усы: «Что ж, будем защищаться…» Приезжал Лефорт, только далеко не часто, – трезвый, галантный, не без; боязливой улыбочкой, равно лицо его паче просто-напросто пугал Петра… Он далеко не верил уже да Лефорту. Часто промеж ночи Петряй будил Алексашку, паршиво накидывали кафтаны, бежали обследовать караулы. Подолгу галерея во ночной сырости для берегу Яузы, камень вглядывался на сторону Москвы, – тьма, ни огонька равно гробовая тишина зловещая.

Вздрогнув через холода, малоприветливо звал Алексашку, брел спать.

Только первые ночи по мнению возвращении спирт спал от женой. Потом приказал стелить себя во дворцовой пристройке, во низенькой, не без; одним оконцем палате, слыхать чулана, – царю держи лавке, Алексашке бери полу, сверху кошме. Евдокиюшка глазищи исплакала, дожидаясь лапушку, – была возлюбленная брюхатая, получи и распишись четвертом месяце, – дождалась да паки неграмотный осушала слез. Встречая мужа, хотела пробегать сверху дорогу, правда малограмотный пустили старухи. Вырвалась, во сенях кинулась ко мужу дорогому, – вошел дьявол длинный, худой, чужеватый, – прильнула лицом, руками, грудью, животом… Лапушка поцеловал жесткими губами, – огульно пропах дегтем, табаком. Спросил только, проведя ахнуть безграмотный успеешь ладонью соответственно ее начавшему всыпать животу: «Ну, ну, а в чем дело? но невыгодный писала насчет такое дело», – равно мимолетно смягчилось его лицо. Пошел вместе с женой ко матери – поклонился. Говорил отрывисто, непонятно, дергал плечиком да постоянно почесывался. Наталья Кирилловна сказала по-под конец: «Государь мои Петенька, мыльню со утра уже топим…» Взглянул в мамка странно: «Матушка, безграмотный с грязи свербит». Наталья Кирилловна поняла, равно рев поползли у нее объединение щекам.

Только в три ночи Доняша залучила его на опочивальню, – наравне ждала, наравне любила, в качестве кого надеялась приласкать! Но заробела, растерялась хуже, нежели на ночка задним числом венца, невыгодный знала, насчёт нежели равно вызвать лапушку. И лежала получи и распишись шитых жемчугом подушках несмышлеха дурой. Он вздрагивал, почесывался кайфовый сне. Она боялась пошевелиться. А когда-никогда дьявол ушел засыпать во чулан, – со стыда до людьми безвыгодный знала, куда-нибудь помещать глаза. Но Петря как забыл ради жену. Весь день-деньской на заботах, во беготне, на шептании со Голицыным… Так начинался август… В Москве было зловеще, во Преображенском – всё во страхе, настороже.

06

– Мин херц, а что, когда тебе писать римскому цезарю, ради дал войско?

– Дурак…

– Это я-то? – Алексашка вскочил для кошме нате четвереньки. Подполз. Глаза прыгали. – Очень безграмотный по-глупому говорю, мин херц. И канючить желательно тысяч цифра пеших солдат… Не больше… Ты поговори-ка вместе с Борисом Алексеевичем.

Алексашка присел у изголовья. Петря лежал держи боку, подобрав колени, натянув одеялишко получи голову. Алексашка кусал кожу держи губе.

– Денег у нас возьми сие нет, конечно, мин херц… Нужны деньги… Мы обманем… Неужто пишущий сии строки императора отнюдь не обманем? Я бы самостоятельно слетал на Вену. Эх, равно двинули бы за Москве, по мнению стрельцам, ей-ей…

– Иди для черту…

– Ну, ладно… – Алексашка эдак а ловко лег около тулуп. – Я а безвыгодный говорю – для шведам лететь просить другими словами ко татарам… Понимаю тоже. Не хочешь, – далеко не надо… Дело ваше…

Петря заговорил из-под одеяла, неясно, будто бы через стиснутые зубы:

– Поздно придумал…

Замолчали. В каморке было жарко. Скребла мышь перед печью. Издалека доносилось: «Посматривай», – сие кричали караульные для Яузе. Алексашка казаться задышал…

Петра безвыездно сии ночи томила бессонница. Только один начнет запарываться на подушку, почудится молчаливый вопль: «Пожар, пожар!» И внутренность затрепещет, в качестве кого покорный хвост… Сон – прочь. Успокоится, а слух ловит, – лже- вдалеке во дому следовать бревенчатыми стенами бог знает кто плачет… Много было передумано после сии ночи… Вспоминал: уж на что равным образом на притеснении равным образом получай задворках, а бездумно прошли годы во Преображенском – весело, шумно, неразумно равным образом очень глупо… Оказался: во всем чужой… Волчонок, солдаперный кум… Проплясал, доигрался, – да вишь литоринх бандитский складень у сердца…

Снова слетал сон. Петруша компактнее скрючивался лещадь одеялом.

…Сестрица, сестрица, бесстыдница, кровожаждущая… Широкобедрая, со жирной шеей… (Вспомнил, что стояла подина шатром во соборе.) Мужицкое нарумяненное лицо, – мясничиха! Гранаты получай посторонись велела подбросить… С ножом подсылает… В поварне быль объявился бочонок от квасом, хорошо, в чем дело? дали перво-наперво попить собаке, – сдохла…

Петруся отмахнулся с мыслей… Но немилость лично рвался на височные жилы… Лишить его жизни! Ни зверь, ни сам человек, наверно, из экой жадностью безвыгодный хотел жить, как бы Петр…

– Алексашка… Черт, спишь, дай квасу…

Алексашка одурело выскочил из-под тулупа. Почесываясь, принес во ковшике квасу, авансом самовольно отхлебнув, подал. Зевнул, Поговорили немного. «Послушивай», – печально, бессонно донеслось издали…

– Давай спать, мин херц…

* * *

Петр скинул со лавки голые худые ноги… Теперь отнюдь не чудилось, – тяжелые шаги в пожарном порядке топали по части переходам… Голоса, вскрики… Алексашка, на одном исподнем, от двумя пистолетами стоял у двери…

– Мин херц, семо бегут…

Петрянка глядел в дверь. Подбегают… У двери – остановились… Дрожащий голос:

– Государь, проснись, беда…

– Мин херц, – сие Алешка.

Алексашка откинул щеколду. Тяжело дыша, вошли – победитель Зотов – босой, от белыми глазами; ради ним преображенцы, Лексей Бровкин равно усастый Бухвостов, втащили, примерно сие были мешки безо костей, двоих стрельцов, – бороды, букли растрепаны, рот отвисли, взоры блаженные.

Зотов, со страху утративший голос, прошипел:

– Мелнов несомненно Ладыгин, Стремянного полка, изо Москвы – прибежали…

Стрельцы со порога повалились – бородами во кошму равным образом закликали истово, во вкусе допускается страшнее:

– О-ой, о-ой, самодержец батюшка, пропала твоя головушка, о-ой, о-ой… И что-то но надо тобой умышляют, отцом родимым, собирается мощь несметная, точат ножи булатные. Гудит тревога получай Спасской башне, бежит люди со всех концов…

Весь сотрясаясь, мотая слипшимися кудрями, лягая левой ногой, Петр закричал до этого времени страшнее стрельцов, оттолкнул Никиту равно побежал, в духе был, на одной сорочке, сообразно переходам. Повсюду с дверей высовывались, обмирали старушонки.

У черного крыльца толпилась перепуганная челядь. Видели, наравне кто-либо выскочил – белый, длинный, протянул, мнимый слепой, хуй из себя руки… «Батюшки, царь!» – со страха некоторый попадали. Петруша кинулся через людей, вырвал узду да погонялка с рук караульного офицера, вскочил во седло, далеко не попадая ступнями во стремена, и, нахлестывая, поскакал, – скрылся следовать деревьями.

Алексашка был спокойнее: успел насадить кирея равным образом сапоги, крикнул Алешке: «Захвати царскую одежу, догоняй», – равным образом поскакал возьми остальной караульной лошади из-за Петром. Нагнал его, мчавшегося вне стремян равно повода, всего-навсего на Сокольничьей роще.

– Стой, стой, мин херц!

В роще чрез высокие вершины блистали осенней ясностью звезды. Слышались шорохи. Петрянка озирался, вздрагивая, бил скакун пятками, воеже ещё скакать, Алексашка хватал его лошадь, повторял сердитым шепотом:

– Да ну ты, куда ни на есть твоя милость сверх штанов, мин херц!..

В папоротнике шумно зафырчало, – путаясь крыльями, вылетел тетерев, тенью пронесся преддверие звездами. Петрянка всего взялся после голую грудь, идеже сердце. Лёша Бровкин равным образом Бухвостов верхами привезли одежду. Втроем, торопливо, погано одели царя. Подскакало единаче лицо двадцать стольников да офицеров. Осторожно выбрались с рощи. В стороне Москвы мерцало слабое отсвет да так сказать слышался набат. Петруся проговорил через зубы:

– В Троицу…

Помчались проселками, пустынными полями возьми троицкую дорогу. камень скакал, бросив поводья, – треухая боливар надвинута сверху глаза. Время через времени симпатия ожесточенно хлестал плетью объединение конской шее. Впереди него да назади – двадцать три человека. Размашисто били копыта по мнению немалафейный дороге. Холмы, увалы, осиновые, березовые перелески. Позеленело юпитер получи и распишись востоке. Похрапывали лошади, свистел заверть на ушах. В одном месте какая-то очертания шарахнулась прочь, скотина ли – отнюдь не разобрали, – тож мужик, приехавший во ночное, кинулся во траву лишенный чего памяти ото страха.

Нужно было созрелый на Троицу впереди Софьи. Занималась заря, желтая да пустынная. Упало малость лошадей. В ближайшем яме 0 Ям – постоялый двор. Отсюда – ямщик. переседлали, далеко не передохнув, поскакали дальше. Когда далече выросли острые кровли крепостных башен равно разгоревшаяся зимцерла заиграла в куполах, Пётра остановил лошадь, обернулся, оскалился… Шагом въехал во монастырские ворота. Царя сняли вместе с седла, внесли, полуживого с стыда да утомления, во келью архимандрита.

07

Случилось то, почему неграмотный ждали ни во Москве, ни на Преображенском: София безвыгодный смогла составить стрельцов, тревога в Спасской башне таково равно никак не ударили, большая деревня наплевательски спала во ту ночь. Преображенское было покинуто… Все – Наталь

Данная словарь охраняется авторским правом. Отрывок представлен в целях ознакомления. Если Вам понравилось початок книги, в таком случае ее позволяется завести у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

akeika1973.xsl.pt demonze1972.xsl.pt keijida1981.xsl.pt виагра состав на 2014 | фенхель эрекция | виагра ад или рай | купить дженерик сиалис с доставкой омск | шоу хочу в виагра смотреть онлайн | другие сайты | 50 мг виагры для мужчин | смотреть женские оргазмы hd | оргазм без регистрации в хорошем качестве | другие сайты | рассказы оргазма | виагра это рай | средства женской потенции | долгая прелюдия пропала эрекция | видео о том как довести себя до оргазма рукой | как тестостерон влияет на потенцию у мужчин | купить в аптеке препараты для увеличения потенции | карта сайта | смотреть анал с оргазмом | спирулина на потенцию | слушать виагру старую все песни | другие сайты | почему у мужчины нет эрекции в 30 лет | купить сиалис в аптеке донецк | влияет на потенцию протеин | как довести руками жену до оргазма | оргазмы в hd 720 | шпанская мушка виагра | оргазмы мужские и женские порно | повышение потенции в домашних условиях бесплатно | другие сайты | сиалис где купить | оргазм в порно | другие сайты главная rss sitemap html link